* * *

Смутная легкость и грусть
мне от девушки смуглой,
укравшей меня половину, остались.
Половиной другой я лежу
себе в ванне горячей
и, праздно  мечтая, дремлю.
Как триера, полузатопнув,
у берега Трои на скалах.
Знаю: уже никогда
не повстречаюсь я с той,
что читала на пляже "Улисса" —
и не лучшую, может быть, часть —
но мою, — скрыв под юбкой и блузкой,
с собой унесла навсегда.
Мне оставив сомненья и запах
лишь терпкий, неясный;
что с кожи своей не смываю.
Странно быть разделенным надвое
— и глупо. И к чему тогда тело,
коль в нем не осталось желанья?
Пусть вернет хоть его —
иль совсем заберет остальное.
Так лежу и мечтаю —
о рокочущем стуке келевста,
о душащем ветре, о зыбях,
что уже никогда
не помчат меня вспять
к островам Ионийским…
 

                     Цветы

Медвяный аромат пурпурных роз
Напоминает запах трупов,
Что мы оставили под чередой уступов,
Перестреляв их, точно диких коз.
Словно цветов набухшие бутоны,
Они внизу лежат — враги короны.
 
 
То был веселый бой: мы их зажали   
В ущелье узком с двух сторон,
Изжалив блики лат свинцом.
Из наших десять ранено едва ли.
 
 
Их кондотьер, безмозглая скотина,
Завел в ловушку сотен семь —
Пришел конец, конечно, всем.
Я сам свалил его из кулеврины.
 
 
Я голубей воды не видел и небес,
Чем горный тот поток и дали,
Пока их с алым не смешали, —
Когда стрелять вдруг начал лес.
 
 
Закончил бойню протазан.
Днем мародеры там сновали;
Всю ночь стервятники в теснине пировали
И ссорились из-за дебелых партизан.
С зарею расцвели бутоны тел на дне —
И розами там пахло, как нигде…
 
 
Напомнили еще мне роз охапки
Твоих кудрей и кожи аромат,
Прекраснейший Цветок, до коего так падки 
И коннетабль, и молодой солдат.
 
 
                         *  *  *
 
Вошла и села здесь, передо мной,
закинув ногу на ногу; взглянула
глазами, будто виноград зеленый, 
напоминающий, по общему признанью,
глаз змеи. Приблизилась,
нацелясь сигаретой, —
и потонула в облаке волос,
духов и дыма комната моя.
Однако понял всё:
я предназначен в жертву
каким-то там богам ее подземным,
что разрывают трепетные души
пред тем, как их глотать.
А может, даже всем изгибам тела,
которое под платьем кажется прекрасным.
Не раз уж попадался на мякине ―
и был потом так близок к суициду
при виде странных форм и бедер,
словно изъеденных развратом,
под вмятинами сотен жадных пальцев.
Желтушные, сухие, как наждак,
их прелести меня ввергали в ужас:
я спал с ужаснейшими женщинами, был я
подобен скотоложцу ― леденел
в сладчайшие минуты и затем
хватался за голову и кричал без звука
средь смятых простыней, когда подружка
скачками убегала в нужник.
И сам я иногда сбегал средь ночи,
а дома прятал от себя ружье… Зачем?
И что меня толкало в их объятья?
Все то же жалкое упорство
в стремленье вечном к новизне?
Как любим обмирать мы, чтобы жить!
И повторять потом за Павлом,
который высадился в Перге –
или в Селевкии Приморской?
При виде рощ из мирта и ежовых
деревьев, оплетенных хмелем,
прибрежных скал, а также водопадов, ―
как если б там в миниатюре
соединились все красоты мира,
чтобы дать начало
п о д в и ж н и ч е с т в у ―
он же говорил Варнаве: «Брат Варнава,

 

как хорошо нам не касаться женщин».
 

 

                   * * *

Летящий по небу нас оставляет жить:
Он израсходовал все розы по дороге —
Бомбил селенье и отроги,
Там до сих пор их лепестки горят.
 
Прошел над нами точно камнепад,
Набросив тень на горы ловчей снастью.
Как рыбы в неводе, мы ничего прекрасней
Не видели, чем в небесах лицо.
 
Летящий по небу не знает ничего:
Он думает, что мы еще в дороге,
Но мы пришли, мы на пороге —
В пронзительное забытье…
 
Он жал на кнопку, словно на клопа,
Напившегося алой крови,
Мечтая о какой-то нови, —
Но выдавил лишь грязь из-под ногтя.
 
Летящий по небу не думает о нас:
Он думает о сне, запотевшем сидре,
О наградном листке, об пергидрольной выдре,
Что наградила так его…
 
Махнул рукой нам, как Гагарин:
Мол, помните о нас,
Летящих по небу, — и канул
В закат. А мы всего лишь остаемся жить…
 
Но как нам этот миг забыть!
Лицо, улыбка и глаза ребенка —
Не рвется только там, где тонко.
А может, сам он прилетал из мги?..
 
Летящий по небу решил, что он не бог,
Что он всего лишь человек военный, —
А он всего лишь — бог, и потому нетленный —
Как тот обрубок мальчика без ног…
 

                    Дорога                             

 Мчит меня колесница стальная:

Жму на газ ─ и ревет подо мной,
Будто зверь ─ будто дикая стая,
Заключенная в клетке одной.
 
По дороге, осенней, быстрой,
Я мечу километры в закат.
Словно странные, бледные птицы,
Чьи-то лица уносятся вспять.
 
Повороты, паденья, подъемы ―
Так легко разбежалась душа!
И поет про любовь незнакомый
Женский голос ― издалека.
 
Впереди горизонт весь синий,
Позади как кровавый надрез.
Рощи, точно валы огневые,
Серой ленте ― наперерез.
 
Тороплюсь ― очертя обгоняю
Все скорей разрешить ― и жить.
Ну а «как», я теперь понимаю ―
Даже знаю «зачем» ― может быть.
 
Будем счастливы: все там ново,
Жизнь опять словно белый лист.
Но уже из села Дурново
Пьяный выехал тракторист…