Обыкновенно наша жизнь течет своим чередом: утренний кофе, дневные дела, поход в супермаркет после работы, автобусы и метро, пробки, суета-суета, так дни складываются в недели, недели - в месяцы. И вот уже приближается очередной Новый год. И в череде этих будних дней бывает трудно заметить, в какой момент происходят те или иные жизненные изменения, и происходят ли они.Но порой случается так, что между жизнью старой и новой помещается четкий временной отрезок. Например, три астрономических часа. 180 минут перелета, посадка, и старая жизнь остается за бортом самолета. За бортом - работа, квартира, налаженный быт, ухоженные газоны, чистые улицы и приветливые европейцы. В жизни новой – паспортный контроль, а затем полная свобода. По ощущениям сходно, будто ты вышел из двери дома прямо в открытое море. Когда ты год не был в родной стране, то в первые минуты невольно испытываешь культурный шок. И шок может начаться прямо в аэропорту с фразы незнакомой фрау: «Девушка, куда вы прете, смотреть же надо!»  Я не хочу сказать, что «вот мол там рай земной, а у нас все плохо». Вовсе нет. И в Европе хватает своих минусов. Просто грустно оттого, что, копируя многое с Европы (порой как раз не самое лучшее), мы не берем элементарного – культуры поведения. Откуда у нас это пренебрежительное, порой даже хамоватое, отношение друг к другу? Понятно, что многое от сурового климата и тяжелой жизни, но что-то похоже просто от личной распущенности.

 Но сейчас о другом. Проработав год волонтером в социальной сфере в Германии (с людьми с многочисленными физическими и психическими нарушениями), несколько недель назад я вернулась на Родину и сейчас хотелось бы поделиться некоторыми мыслями по этому поводу. Это будет не монументальное исследование с перечислением цифр и демонстрацией статистических данных, я всего лишь хочу показать жизнь изнутри, то, что мне приходилось видеть и делать ежедневно на протяжении 365 дней.

 «Внимание! Человек!»

  Жили-были в одной немецкой земле, именуемой Баден-Вюртемберг, семь чудесных мужичков. Жили они в хорошем доме и вели по-немецки добротный образ жизни: ложились до заката, вставали до восхода, ели баварские сосиски в прикуску с брецелем, трудились, как могли. И вот однажды к ним в дом попала девушка (по сходству сюжета ее вполне можно назвать Белоснежка), держащая долгий путь из страны, пугающей мирный европейский народ белыми  медведями, суровыми зимами и мужиками в шапках-ушанках. Страна эта, как вы уже, наверно, догадались, называлась Russland. Надо признаться: наша сказка не совсем традиционна, и вы не услышите чудесной истории о  том, как изменилась жизнь прекрасных мужичков по мановению руки девушки. Скорее даже наоборот, это они совершили огромный переворот в судьбе русской фрау.

  В первые дни пребывания за границей естественно было много сложностей с привыканием к новой среде обитания. Но было все интересно и почти все удивительно. До Германии была волонтерская практика в одном из русских интернатов под Петербургом, а потому сравнить было с чем и было чему удивиться. Что представляет собой наш интернат, где живут люди-инвалиды, вообразить несложно. Огромное здание, огороженное высоким забором, в котором проживает несколько сотен человек. Длинный коридор, объединяющий большое количество комнат, в каждой из которых помещается по несколько человек – эта территория жизни именуется отделением. Общий туалет и ванна на целое отделение, часто бывает так, что в неделю один банный день, с разделением лишь на мужской и женский. Из-за мизерных зарплат в прямом смысле нехватка рук. Одним словом госучреждение, и это ощущается в каждой молекуле царящей в таких местах атмосферы. 

  В Германии на моем рабочем месте было все по-другому. Там тоже была территория, огороженная забором, но он не выглядел таким непроходимым лесом. На территории располагались несколько двухэтажных домов, каждый имел свое название.Примечательно, что даже домики были не под номерами. Там не было этой чиновничьей атмосферы, холодной системы, для которой часто перестает существовать отдельно взятый человек, со своими интересами, проблемами и особенностями. В Германии, разумеется, также существует система, по-немецки четкая, ясная, а главное старающаяся учитывать интересы человека. В доме располагалось по две группы, каждая из которых составляла примерно по семь человек, в зависимости от их сложности (учитываются диагноз человека, степень инвалидности, способность что-то делать самостоятельно), прикрепляется определенное количество сотрудников. Группа представляет собой квартиру, где у каждого подопечного есть своя комната, обставленная с учетом вкуса хозяина, также имеется кухня, оборудованная по последнему слову техники, столовая с большим столом и фортепиано, гостиная, где ребята смотрят телевизор, ванная, два туалета. Они получают должный уход, хорошо питаются, гуляют, развлекаются, ездят в отпуска. Это уже не учреждение, это дом, комфортный и функциональный, рассчитанный для его жителей, в том числе и тех, кто передвигается на инвалидной коляске.

Многие мои коллеги работают в данном месте уже по несколько лет, некоторые даже по 10-15, потому еще больше создается впечатление, что это одна дружная семья. Мы кушали с подопечными за одним столом в уютной столовой, время от времени даже устраивали ужины при свечах. Порой пели песни под гитару, а иногда создавали целый оркестр: раздавали ребятам кому бубны, кому трещотки, а кто-то дирижировал с помощью простого карандаша. По воскресеньям пили дружно кофе с вкусным пирогом, а если позволяла погода, то посещали кафе. Это, кстати, еще один момент для грусти. В России трудно представить, чтобы сейчас была возможность настолько свободно вывести таких ребят даже попить кофе или поесть мороженое в кафе. Трудности заключаются в том, что с инвалидными колясками у нас вообще затруднительно куда-либо попасть, да и реакция публики на таких людей с отклонениями может быть весьма непредсказуемая. Вспоминается, как однажды мы с одной девочкой (она имеет многочисленные физические нарушения, плохо говорит, но почти все понимает) пошли в русский супермаркет. Мало того, что мы с трудом туда попали с инвалидной коляской, плюс к тому многие люди шарахались от нас, как от чумы. В такие моменты хочется кричать: «Это человек! И он не опасен!»

 Нестрашный мир…

  Однажды моя знакомая рассказала о таком случае. К ней приехали гости из Германии посмотреть Россию, они несколько дней бродили по городу, им что-то нравилось больше, что-то меньше, а потом они спросили: «А в России что практически нет инвалидов?» Хороший вопрос, во многом демонстрирующий нашу действительность. В России на самом деле не так много заметно инвалидов на улицах или в общественных местах, в отличие от той же Германии. И это сначала нас тоже там удивляло. Но потом стало ясно, дело лишь в том, что в Европе люди, оказавшиеся в такой непростой жизненной ситуации, тем не менее могут позволить себе жить полноценной жизнью, не исключая себя из остального общества. В России же такие люди из-за отсутствия технических возможностей (нужных лифтов, спусков, поручней и т.д.) вынуждены сидеть дома (порой годами!) или жить за высокими заборами интернатов.

Понятно, что улучшением жизни людей-инвалидов должно заниматься руководство страны: писать необходимые программы, технически оснащать и переоборудовать общественные места и улицы и пр. Но что-то зависит, безусловно, и от  каждого из нас, ведь государство – это не только власть предержащие, но и народ, то есть мы. От нас, например, зависят такие элементарные вещи: мы можем помочь перейти дорогу, спуститься с лестницы, где-то открыть дверь, а, может, просто дружелюбно улыбнуться. Если есть желание помогать более существенно, можно стать волонтером или каким-либо другим способом поучаствовать в одной из социальных программ.

 Как-то пришлось прочитать одно бурное обсуждение в Интернете, посвященное людям, имеющим многочисленные психические нарушения. И некоторые из участников форума задавались вопросом: «Для чего такие люди живут? Ведь они ничего не понимают, разве это жизнь? Какой смысл им помогать, учить чему-либо, если они все равно никогда не смогут полноценно учиться  и работать?».

  Русский филолог, философ Г.С. Кнабе в одном из своих трудов писал: «В латыни слово смысл стоит в одном ряду среди других значений слова sensus; при этом основное значение этого слова – чувство». То есть, чтобы понять смысл вещи, суть явления, необходимо его прочувствовать. Чтобы хоть на капельку понять мир, в котором живут люди-инвалиды, нужно в него проникнуть хотя бы на время и постараться вникнуть в происходящее. В первый раз, когда ты попадаешь в интернат и видишь одновременно большое количество людей с психическими и физическими нарушениями, то невольно впадаешь в состояние некоего внутреннего ступора: внутри тебя смешивается огромное количество разнообразных чувств и эмоций, ясно, что необходимо время на то, чтобы все это переработать и принять. Когда я начинала работать, тоже испытывала целую гамму чувств от увиденного, но одновременно осознавала, что нельзя все бросить и уйти, что необходимо попытаться разобраться и, возможно, что-то изменить в окружающем и в себе.  И время шло, время учило, я привыкала к своим ребятам все больше и все больше открывала в них индивидуальные черты, каждый из них становился для меня личностью, с присущим только ей характером, привычками и особенностями. И оказалось, что их мир не такой страшный, просто «у страха глаза велики».

 Когда я работала в Германии в моей группе жили мужчины, которым было за пятьдесят, но, несмотря на возраст, я воспринимала их как детей. «Перед тобой большой ребенок», - говорили мои коллеги. У моих ребят были сильные психические отклонения, у некоторых психофизические. Многие не разговаривали совсем, кто-то знал отдельные слова, и лишь некоторые могли строить предложения. Но это не значит, что они никак не позиционировали себя в этом мире. Так в моей группе, например, были два очень серьезных мужчины, Мартин и Эби, они входили в число тех, кто не мог говорить. Мартин всегда и во всем соблюдал порядок и был решительно против расточительности. Он поправлял чашки и тарелки, чтоб они стояли в рядок, поднимал и складывал в шкаф все, что обнаружит небрежно лежащим, и всегда везде и всюду выключал свет. Если бы Мартин мог говорить, то он, наверняка, произнес бы: «Экономика должна быть экономной!». Эби хоть и не уступал Мартину в серьезности, напротив, не приемлел тьмы, его жизненное кредо можно определить, как «Да будет свет!», который он наперекор другу любил включать повсюду. Эби очень целеустремленный и упертый, он всегда добивался своего. Так  он предпочитал носить штаны на резинке и терпеть не мог брюки с молниями или пуговицами, и как бы ты не старался, ты не мог заставить его, их надеть. А еще мой коллега рассказывал, что у Эби раньше была другая комната, но ему там не нравилось, и он постоянно приходил в комнату соседа, становился у окна и мог находиться в таком положении часами, видимо, любуясь природными красотами. Его уводили, он приходил снова. И так день за днем, пока его не переселили в понравившуюся обитель. И все без слов, заметьте. Еще был Могель – немец с душой итальянца, любитель выдумывать собственные слова. «Капито!» - кричал он, вскидывая руки вверх, что означало «пойдем гулять!». Так как  я только начинала изучать немецкий, коллеги, боясь путаницы, предупреждали, что это не Дойтч, что это его собственный язык. Был Михи, больше всего на свете любящий свою мамочку. Она приходила каждую пятницу и субботу, но он начинал ее ждать с понедельника. «Мама», - с невероятной нежностью произносил он это слово, потирая ручки и улыбаясь. Порой, когда тоска переполняла его окончательно, он мог заплакать. Был Хости – истинный джентльмен, каждый день он носил галстук и целовал дамам руки. Был Генри, который больше всего любил пиво по пятницам и красный цвет. Был трудолюбивый Ханс, ему нравилось помогать: он вытирал стол после еды, подметал, пылесосил.  В свободное время мы беседовали, например, я рассказывала Хансу о России, что зимой там холодно и много снега. Так однажды мы совершали послеобеденный моцион, стояла чудная погода, начало весны. Прогуливаясь, учили с Хансом новые слова, и вдруг вдалеке он заметил холм, покрытый снегом, остановился, о чем-то подумал, а потом спросил: «Там Россия?».  Это было забавно и радостно, что он запомнил информацию о моей стране и так ее применил. Иногда у меня были вечерние смены, и когда я уходила с работы, то говорила: «Спокойной ночи, Ханс. Я пошла домой». И порой он спрашивал: «Куда? В Россию?». С каждым из них у меня связано множество историй порой веселых, порой грустных. Так за время моего пребывания один подопечный умер. Переживали мы, переживали ребята. Они показывали его фотографии или кружку и жалобно протягивали «Армин», а потом тыкали пальцем вверх, что означало: «Армин сейчас на небе, ему там хорошо, он теперь не болеет».

Тысячи вместе пережитых моментов: с Генри поход в зоопарк, с Хансом - в парикмахерскую и парк развлечений, с Могелем – в магазин, а еще мы устраивали различные фестивали, праздновали Рождество и Дни рождения, вместе ездили в отпуск, катались на кораблике по огромному озеру Бодензее  и т.д. и т.п. Одним словом, у нас была жизнь во всем многообразии своих мелочей. Их мир учит именно этому: радоваться мелочам, гордиться маленькими победами после проделанного огромного труда. Радость от этих побед подобна тому внутреннему ликованию, когда ты слышишь первые слова своего малыша или видишь его еще такие робкие шаги. Их мир помогает воспитывать в себе душевную зоркость, чтобы уметь, как писал В.Блейк, «в одном мгновеньи видеть вечность,/ огромный мир – в зерне песка, /в единой горсти – бесконечность/ и небо – в чашечке цветка».

  Многие наши ребята в России с такими же диагнозами проводят свои жизни исключительно в пределах интернатских стен, некоторые в пределах кровати. Почему? Потому что такая система, потому что не хватает персонала, потому что  часто думают, что такому человеку достаточно и этого: питания и чистых простыней… 

   Год волонтерской деятельности помог осознать такую простую и одновременно столь сложную мысль - рядом такой же Человек, как и ты. Человек! Пусть он не умеет читать, писать, ходить, строить простые или сложные речевые конструкции, а, может, совсем не способен говорить. Но, несмотря на это у него тоже есть свои радости и горести, свои чувства и эмоции, свой, зачастую просто непонятный нам, внутренний мир. Человек, такой же, как я и ты. Осознать это, значит, срастись с этой мыслью, прочувствовать ее каждой клеткой, намертво закрепить в мозгу и сердце. И тогда такие вопросы, как «зачем они живут?», «зачем с ними заниматься и пытаться развивать?», отпадут сами собой. Когда ты осознаешь право любого человека на жизнь, когда ты начинаешь уважать это право и этого человека, то незаметным образом меняешь себя и собственное бытие, оно становится более осмысленным, ясным и уверенным.