Сегодня, пожалуй, один из важнейших дней в моей жизни, мне предстоит встреча с Иваном Алексеевичем Буниным, именно с этой целью я впервые пребываю в Париже. О, Париж – город консервативных либералов и кокетливых циников, парфюмеров и цветочниц, «Статуи Свободы» и «Пьедестала Революции». Европейский «Город Солнца»и «Сердце» русской эмиграции.О, Париж!… Париж - друг мой, уже ждет меня позади, сейчас же не мешкая, я спешу лягушечьими прыжками на улицу Жака Оффенбаха, параллельно авеню Моцарт в полюбившемся русским эмигрантам, районе «Пасси» и вежливо барабаню в дверь дома №1: «туттотуттотутто». Тут то и ожидает мою скромную персону «замечательный наш соотечественник» (нельзя без казенной фразы, никак нельзя) Иван Алексеевич Бунин. Дорогой читатель, я должен быть честен с Вами, посему со свойственной мне не скромностью, коей я стучусь сейчас в эту дверь, сообщаю, что организовать интервью с Иваном Алексеевичем,мне было предложено дважды – в 1925 и 1930. Но, увы, моя машина времени сработала только на 1932… мы время не выбираем, прошу следовать за мной.

  - «Здравствуйте, Иван Алексеевич!» (Не каждый день встречаешь такого интересного человека, да еще не в свою эпоху). Мне стало неловко, что прямо с порога обрушился я на него своим звонким приветствием. Но Хозяин дома выглядел вполне дружелюбно, по гостевому, и сдержано… Он простил мне мою назойливость и вида не подал, только свою крепкую, руку, сухую, как его поступь и грусть.

  - «Здравствуйте…» тихим голосом ответил г-н Бунин и помедлил, продолжая стоять в дверном проёме. - «Даниил Каплан, я только сегодня прибыл в Париж, я связывался с Вами через посыльного на предмет встречи с Вами, Вы, ну вроде бы, ну то есть… для встречи с Вами» (И я замямлил-мялся-мяк).

  - «Да. Помню. Утром явился посыльный с письмом и сообщением от Вас. Прошу. Входите» Он уступил мне дверной проем и позволил пройти в глубину «небольшой, скромно обставленной и даже неуютной» квартиры.

  - «У Вас уютно»

  - «Да, Даниил. Теплый и ясный апрель»

  - «Иван Алексеевич» (Скованно поклонился я, жалея, что забыл начать с имени – какой конфуз, наверно…)

  - «Позвольте, Даниил, я на минуту оставлю Вас».

  - «Да-да, конечно» Иван Алексеевич заглянул в залу, тихо попросил разрешение гостей оставить их на некоторое время одних и, получив позволение, повернулся. И плавно провел под прерывистый топ-топ-топот оп пол в скромный свой-лично-собственный кабинет.

  Его внешняя сухость на моих глазах обернулась плотных халатом заботы и каминного тепла. Для полноты картины не хватало только доброго пса у хозяйских ног. (Я жалел, что не смог увидеть гостей, лишь половину комнаты, с пустыми стульями, полым паркетом и полными полками). Ленивый кивок г-на Бунина, я принял за приглашение войти в его кабинет.

 - «Садитесь, Даниил» Повелительно обратился ко мне Иван Алексеевич и повел правой рукой в сторону письменно стола. Это был жест наивысшего гостеприимства. Любой, стоящий читатель знает, что для писателя - сестьза письменный стол. Я сел и, на сей раз, действительно скромно расположил на краешке стола ученическую тетрадь, ручку, руку, с трепетным нетерпением ожидая начала разговора. (Главное начать, а там уж как пойдет).

  Г-н Бунин расположился рядом, в кресле, скрестив на коленях ноги и руки на груди. Он смотрел на меня и ожидал разговора. Мы оба ждали. Минута. И я решился. Хватило духу. Решился. Поднес руку к уху. Почесался.Перевел дух. Опустил руку. И решился...

  - «Здравствуйте, Иван Алексеевич». (Он сдержано улыбнулся и, приветствуя мою решимость, склонил голову на бок.)

  - «Благодарю Вас, Иван Алексеевич, за то, что уделили мне время». (Мой собеседник повторил свое действие головой, и худое его лицо вновь наполнила светлая улыбка)

  - «Как Вам Париж, Иван Алексеевич?» (Я чувствовал, что без должной поддержки провал не минуем и мой собеседник это понял и перенял инициативу).

  - «Вечерами бывает сыро…» (Я молча наблюдал за напряжением памяти из-подсуровых бровей моего собеседника и испытывал на себе его взгляд, острый, как уголки рта, которые больше не сглаживала улыбка).

  - «Я еще помню вечера, в Москве, на углу Спиридоновского и Грантаного переулков, церковь, где венчался Пушкин, дом моего друга Бориса Зайцева, липы и тополя под окном. Зал ожидания вокзала, провинциальные города… (И он замолчал, будто разом забыл все-все, что только что точно помнил): «А Вы, мой друг, откуда прибыли к нам?».

  - «Я студент Литературного института, я учусь рядом с тем местом, о котором Вы только что говорили…»

  - «Говорил? Ах, да… шумное было время». И он замолчал, теперь уже глубоко и, видно, надолго.Я понял, что мой собеседник уже достаточно помог мне, нашел в тополином пухе воспоминаний общую нам топографию. Я знаю, что у него тоже была своя машина времени, не очень исправная, не точная, как моя, но много более мощная, и обо мне онзнает достаточно.

  - «Вы любите Россию?» уверенно заговорил я, поняв, что Иван Алексеевич ждет разговора о русской душе, а не французских духах, женщинах или возвращениях.

  - «Хотите, чтобы я любил Россию, столица которой — Ленинград, Нижний (Новгород – Д.К.) — Горький, Тверь — Калинин?»

  - "Да-да" - рассмеялся я, -  "горячо поддерживаю" (и подавился всплеском эмоций под жестким взглядом собеседника):

 - «Иван Алексеевич, а что для Вас Россия?»

 - «Дождик. Высоко в небе облако, проглядывает солнце, птицы сладко щебечут во дворе на ярких желто-зеленых акациях «…» Лесок Поганое, — глушь, березняк, трава и цветы по пояс, — и как бежал однажды над ним вот такой же дождик, и я дышал этой березовой и полевой, хлебной сладостью»... На этой высокой ноте в кабинет вошла милая женщина, я не узнал ее, и принесла два стакана горячего чая с паром, заботливо поставила между нами на стол и не говоря ни слова удалилась… Не думаю, что она была рада видеть меня.

 - «Благодарю Вас, Вера Николаевна». Привстав, поблагодарил г-н Бунин свою жену: «Может еще хлебушку?»

 - «Хлеба нету» не поворачиваясь, ответствовала Вера Николаевна. (Семейные сцены мне всегда жутко интересны, но сейчас я подавил в себе жажду бульварного чтива и вернулся к серьезной литературе).

 - «Спасибо за чай».

 - «Прошу, угощайтесь, я счел его более всего подходящим нашему общению».

 - «Вы любите вино?»

 - г-н Бунин усмехнулся, «По этому адресу ресторан «Прага», а в настоящем моем – гастроном на углу, да Чай» (Но по всему видно было, что он «воспитан на лучший манер», ноумеет изображать«человека из ресторана»).

 - «Скажите, а как Вы оцениваете текущее положение вещей в России?»

 - «Что Вы называете вещами?»

 - «Я имею ввиду, политику, общественную жизнь и вообще…»

 - «Политика мне скучна… что до Правительства – оно наша беда, что до общественной жизни… Я переписывался с Горьким, знаю, он ценит меня. Я этого не ощущаю.

 - «А Вы выписываете газеты?»

 - «Чуть не весь день уходит на газеты, которых я покупаю штук с тысячу. И ото всего того, что я узнаю из них и вижу вокруг, ум за разум заходит, хотя только сбывается и подтверждается то, что я уже давно мыслил о святой Руси» На последнем слове, Иван Алексеевич, даже привстал. И кашлянул, прикрывая рот ладонью. Мокрый кашель с хрипотцой отдавался в груди мягким характером, столь искусно скрытым сейчас за сухим его словом, тоном, телом, что и во мне похолодело, а вдруг я сплю? И я кашлянул. И мы отхлебнули по глотку горячего чая. И меня даже обжог медный подстаканник. И я не проснулся. И мы продолжили. («И» - вообще лучшая буква, за ней всегда стоит продолжение и так прекрасно, когда имя человека начинается именно с этой величественной буквы, и «Ш» - прекрасна, за нейти-шшш-ина…).

 - «Иван Алексеевич…» но он уже говорил, позволяя раскрыться своему темпераменту.

 - ««Формальное мастерство!Сидящий корнями в недрах своего класса! Уж срубленное под корень! Если я срублен как бесплодная смоковница, то почему же в России продолжают регулярно выходить мои книги?» Я молчал, не знал что ответить, нет, я просто НЕ ЗНАЛ, ничего не знал…

 - «А что Вы любите читать» с детской наивностью в голосе спросил я, переводя разговор на соседние рельсы.

 - «Флобера, Пьера Лоти, Чехова и Льва Николаевича — читаю без перерывов почти всю жизнь, Тургенева, Алексея Толстого»… Мой собеседник вновь молчал, пошла еще одна минута. Я понимал, что больных тем у него много, и я отступил в черноморский отлив побережья Ялты, Одессы… - «Я люблю Ялту, ту 99го, помню встречу с Горьким»… г-н Бунин говорил медленно, больно, много молчал.

 Я начал новую тему:

 - «Иван Алексеевич, а есть ли молодые авторы симпатичные Вам?» (Я решил дать ему возможность отвечать, как ему легче: либо о тех, кому он симпатизирует, либо о тех, кто ему, либо ни о ком-то конкретно).

 - «Одесса мне вспоминается сосредоточенная, работающая без всяких надежд»… (Для себя я начал понимать, что Иван Алексеевич, человек железного стержня и договаривает, как догорает восковая свеча, - до конца).

 - «В Одессе меня навещал Валентин Катаев. (Будущий издатель журнала Юность, снятый в 1961 за публикацию повести «Звездный билет»В. Аксенова – Д.К.) Валентин - человек незаурядного таланта, хотя он циничен, я знаю, он еще восхитит нас сильной работой». Мне захотелось предвосхитить лихую известность Катаевского«Паруса», но то будет позже, как и Нобелевская премия и многие другие радости и разочарования моего собеседника в его, по тем временам, долгой и полной жизни, от Российского общяка сквозь Одесское ожидание в Парижскую жизнь. Впрочем, не к ночи будь помянута моя глупость, но именно такое чувство – беспомощности и глупости сидит в человеке, когда ему вдруг начинает хотеться говорить другому человеку о его будущем, как художнику - готовить набросок своей картины жизни:в абсолютной тишине настоящего, ретушировать в чужое будущее мысли о себе. Да еще, в довесок, разделяя времена на «те» и «эти».

 Тем временем, мой собеседник продолжал, и я с глухим разочарованием в себе отметил, что многое опустил:

 - «Я приятно поражен первыми книгами Михаила Шолохова – «очень талантливо» хотя много излишней грубости». И Иван Алексеевич выжидающе вгляделся в мои растерянные глаза, выжигая на моих щеках густой румянец.

 - «Иван Алексеевич, скажите, пожалуйста, что-нибудь, что Вы думаете, о нашей литературе» сбивчиво начал я восхождение обратно в наш диалог.

 - «О «Вашей» я, к сожалению, ничего сказать не могу, не читал» (Я чувствовал, что Иван Алексеевич не любит отвлечения на другие, особенно внутренние мысли, в момент живого разговора. Этот человек глубоко и бережно хранил в себе дух тех, что еще высоко ценили беседы. Я понял, что мне уже пора уходить, а может и приходить не стоило… и беседы с ним, верно, я не осилил).

 - «В смысле нашу, Российскую, современную, литературу?»

 - «Даниил, теперь в литературе нашей глупость наполняет несметное количество произведений положительно как воздух — глупость невесомая, трудно даже передаваемая и тем более ужасная» (Я почувствовал себя совсем скверно, мне кажется, это обращено в первую очередь ко мне, ко мне - лично, ко мне – по имени).

 - «Вы знаете, Иван Алексеевич, мне к глубокому сожалению, уже пора уходить». - «Что же». – тихо ответил г-н Бунин. (Он не сказал «жаль». Может и не специально, может я и ошибся, может и разговора не было. Может мне и не стыдно?)

 - «Иван Алексеевич, позвольте, напоследок, еще один вопрос?» (И я понял, что раздавил свою репутацию, как дохлую муху у окна. Не допил чай. И недоговорил. И с этим то мой собеседник и не хотел оставаться, как и расставаться со мной он не хотел… Все то худое – лишь мои домысли).

 - «Да, конечно».

 - «У Вас есть вещь, которую бы Вы действительно хранили, как самое ценное, что у Вас есть?». 

 - «Да есть». Ответил Иван Алексеевич Бунин: «Моя пепельница». (И тут я понял, что вот она стоит на столе, седая во фраке, в ожидании пепла, но он, собеседник мой, дымом себя не окуривал, на всем протяжении нашей беседы, длинной в минуту, глубокий сон, я должен проснуться или нультранспортироваться, или трансклюкироваться в вечность на последнем слове).

 - «Красивая пепельница» (Да, последнее слово, в моем исполнении, выходит глухо).

 - «Возьмите!» зычно ответил г-н Бунин и протянул ее мне крепкой правой рукой.

 Конечно, я вежливо отнекался, со свойственным современному человеку, нежеланием брать что-то на память. Господин Бунин простился со мной и удалился в залу к своим достойным собеседникам и живому слову, его он и подарил мне на память, добрым пожеланием:

- «Друг мой, в год Вашего рождение увидело свет мое полное собрание сочинений в четырех томах, какого не видела еще наша с Вами страна, жаль, не всё, как я просил, под моей личной редакцией. Крепко жму Вашу руку… Прощайте, Даниил!»

- «Прощайте, Иван Алексеевич! С жаром проорал я во все горло, но услышал меня лишь крошечный кафетерий на углу Калашного и Большой Никитской, близ церкви, где венчался Пушкин и дома, где жил Горкий и…

 Таким я запомнил Ивана Алексеевича Бунина. В пепельной дымке. Сидящим. Седеющим.

 Пьющим чай. В дальнем углу стола…