Волк и Бражник

Волк жил на даче один. Потому что жить вместе с другими ему не очень хотелось. А на даче жить хорошо. Тихо и никто не мешает.

 Тонкие дощатые стены были оклеены обоями с розами, покрытыми кляксами от комаров. В саду среди высокой травы росли яблони с белыми яблоками. На крылечке в углу стояли кривые удочки, ведра и корзины.

 По утрам Волк варил себе кашу и пил кофе. Потом садился на велосипед и отправлялся к молочнице. На обратном пути он много раз останавливался, наливал парное молоко в крышку бидона и поил знакомых кошек. Днем Волк просиживал несколько часов с удочками у пруда или ходил в лес с корзиной. Вечером он забирался в кресло и читал старые журналы «Вокруг света» или книжку про братьев Райт, где на обложке были нарисованы ласточка и сокол, а внутри были фотографии велосипедной мастерской и первых самолетов, которые в этой мастерской сделали. «Надо смазать педали, чтобы не скрипели», – думал Волк, закутывался пледом поуютнее и продолжал читать. За стенами домика шелестели листьями осины в лесу, негромкая музыка доносилась из радиоприемника у соседей, книжка медленно сползала на пол, и Волк засыпал.

 Как-то раз днем Волк испек себе торт-безе с орехами и нежным кремом. Он сидел на ступенях крыльца, ел торт и бросал крошки скворцу, бегавшему по дорожке сада. Черный скворец с желтыми полосками на клюве проглатывал крошки и всякий раз говорил: "Спасибо". Потому что скворцы вообще очень часто умеют говорить, и Волк, знавший о повадках таких скворцов от Памелы Трэверс, не очень удивлялся. А потом скворец подошел к крыльцу и положил возле Волка большую толстую гусеницу салатового цвета с рогом на голове. «А это вам, – сказал скворец, – угощайтесь!». Ведь скворец считал, что съесть гусеницу так же приятно, как кусочек торта. «Тополевый Бражник», – подумал Волк, недавно прочитавший книгу по энтомологии. У Волка даже уши нагрелись от мысли, что ему придется съесть гусеницу. А обижать вежливого скворца отказом ему не хотелось. Тогда он взял лапой гусеницу, поднес ко рту и сделал вид, что жует, а сам незаметно опустил Тополевого Бражника в нагрудный кармашек рубашки. «Спасибо, спасибо», – сказал он, надел резиновые сапоги, взял корзину и отправился в лес. А когда Волк вернулся из лесу, он снял рубашку и повесил ее на гвоздик на террасе, и совсем позабыл, что в кармане там сидит Бражник. А гусенице только того и нужно было, она поняла, что лучшего места не найти, превратилась сначала в куколку, а потом в большую мохнатую бабочку. Почти такую же мохнатую, как и сам Волк. То, что Волк когда-то ее не съел и отдаленное внешнее с ним сходство позволяли бабочке питать к Волку самые теплые и даже родственные чувства.

 И теперь, когда Волк зажигал вечером керосиновую лампу, устраивался в кресле с книжкой про космических пиратов, а за окном сгущались синие летние сумерки, в это время в домик с гудением врывался Тополевый Бражник, и, описав несколько кругов около лампы, кричал:

– Привет, Батя! Не кисни! Ставь самовар, чаи гонять будем!

И он жужжал и рассказывал, как его чуть не съела летучая мышь, и как он хорошо умеет летать, и как он гонялся за Капустницами и дергал их сзади за белые крылышки. И что у него есть знакомая бабочка Адмирал, и что Шмель похож на корову…Он пересказывал, о чем сплетничали Нимфалиды и что ему все равно, как к нему относится Лимонница. Бражник болтал, хлюпал чаем, чавкал, сидел, положив локти на стол, и тараторил без умолку, все время, называя Волка «Батей».

«Ну что за дуралей!» – беззлобно думал Волк, подкладывая Бражнику на блюдечко еще немного меду.

 

Тайна

В будке на переезде жил старый Калистрат Климович, собака Овчар и Галка. Иногда Калистрат Климович опускал полосатый красно-белый шлагбаум, надевал железнодорожную фуражку и выходил на крыльцо постоять с флажком. Мимо проезжал поезд. Стук колес затихал вдали, и снова наступала тишина.

Овчар жил под крыльцом. Днем он охранял свою миску, а на ночь перебирался в избушку. К старику под кровать.

А Галка жила в трубе на крыше, и от нее всегда пахло печным дымом.

Старый Калистрат Климович знал, что в пруду рядом с переездом водятся необыкновенные караси. Кроме него, об этом не знал никто. И шофер грузовика с белой цистерной, возивший молоко, тоже не знал. С дороги пруд нельзя было увидеть за ивовыми кустами и березами.

 Галка, пропахшая дымом, знала, где на железной дороге под шпалой лежат стеклянные шарики, которые, как известно, падают с чужих космических кораблей. Галка время от времени проверяла эти шарики. Глядела на них зеленым глазом и держала в клюве. Про шарики она никогда не рассказывала.

 А Овчар всегда знал, где прячется Заяц. Овчар легко отыскивал его по следам, подходил совсем близко и видел, как Заяц косится на него, притворяясь ушастой кочкой. Овчар никогда не трогал Зайца и никогда о нем не рассказывал. У старика возле кровати стоял дробовик. И, как знать, что могло бы случиться, если бы на него нашло.

 Собираясь вечером, старик, собака и Галка разговаривали о том, будет ли лето теплым. Вспоминали проделки кота Семена, давно что-то не заходившего к ним. Пели песню «На позицию девушка провожала бойца». Им было хорошо вместе. И они хранили тайны, не обижая этим друг друга.

 Каждую весну старый Калистрат Климович, прохаживаясь в майских сумерках, встречал Соловьиную Бабку. Соловьиная Бабка в белом чистеньком платочке выходила из лесу, опираясь на клюку и обмахиваясь от комаров пучком крапивы.

– Ну что, Бабка, пора? – спрашивал ее Калистрат Климович.

– Рано еще тебе. Успеется, – отвечала Соловьиная Бабка, садилась верхом на клюку и улетала в туман.

 В такой вечер старик специально приглашал Галку и Овчара на ужин. Ставил самовар. Галке перепадали пироги с капустой и ватрушки, а Овчару тушенка и гречневая каша. Потом они выходили на крыльцо.

– Хорошо соловьи поют? – спрашивал старик.

– И не говори, Климыч! Хороши! Прямо звери, не соловьи! Грех жаловаться! – соглашался пес.

– Сила! – вопила Галка, прыгая по перилам.

– Орлы!

– Ладно, ладно, – успокаивал их Калистрат, – свежо что-то, идем в избу.

 Старик пил чай из блюдечка, Овчар гремел миской, Галка клевала крошки. Караси в пруду хлопали жабрами, Заяц косил глазом под ракитовым кустом, стеклянные шарики лежали под шпалой. На небе зажигались звезды, цвела сирень, пели соловьи.

 

Митька и Пожарник

– Завтра ты превратишься в пожарную машину, – сказала Митьке зеленая лягушка, всплывшая из глубины ванны.

– Почему? Я не сделал Вам ничего плохого, – спросил мальчик, пытаясь понять, откуда взялась лягушка.

– Это хорошо, что не сделал-то. Это хорошо. Так надо, – она начертила куском мыла на кафеле круг, прыгнула в него и исчезла.

Утром по дороге в булочную Митька превратился в пожарную машину.

«Дела…», – думал он, заезжая в гараж пожарной команды около Арбатских ворот. «Ну ничего. Жить можно, – успокаивался он, глядя на себя в зеркало заднего вида, – только масло надо будет поменять».

 И вот, когда Митька уже потушил свой первый пожар и наслушался в свободное время рассказов сержанта Иванова про то, что памятники Гоголю по ночам меняются местами, чтобы один Гоголь смог посидеть и отдохнуть, а другой постоять и размяться, когда уже стала забываться встреча в ванной, вот тогда Митька заметил на доме рядом с пожарной частью, высоко-высоко под самой крышей что-то странное. Он пригляделся и понял, что под крышей большого высокого дома натянута паутина, а в паутине кто-то бьется, но никак не может вырваться. Это попался жук-пожарник.

«Наш!» – подумал Митька и выехал из гаража, на ходу выдвигая лестницу. Длинная-предлинная лестница поднималась вверх и наконец уперлась в паутину. Паутина разорвалась, из нее выпал жук-пожарник. Падая, он расправил крылья и полетел. Жук полетел, снижаясь кругами, и сел на тротуаре, возле зеленой лягушки. Лягушка трижды свистнула, и Митька снова превратился в самого себя.

– Спасибо, Митька, – сказала лягушка, – ты спас моего друга. Я давно знала, что злобная волшебница паучиха Гунгла собирается его погубить, поймав в сеть. Пришлось ради друга превратить тебя в пожарную машину.

 Митька немного растерялся от всего этого.

– А почему не в голубя? – спросил он недоуменно.

– Потому, что против пожарной машины не может устоять ни одно злое волшебство.

– Послушайте, но вы могли бы меня просто попросить, и я помог бы вашему другу и так, – наконец возмутился мальчик.

– Есть некоторые вещи, которые теряют всякий смысл, когда о них просишь, – загадочно сказала лягушка.

 Жук взял лягушку за лапу, и они пошли вдвоем по переулку, о чем-то болтая на ходу. Маленький жук с красными пожарными боками и зеленая лягушка шли туда, где в сквере за бульваром сидел бронзовый Гоголь, где тележка мороженщика белела на горячем асфальте и из открытых окон слышались музыка и смех.

 Митька посмотрел им вслед и отправился домой, по привычке бибикая на редких прохожих.