«Антихрист» Ларса фон Триера: насилие и священное.

В июле выйдет заключительная часть трилогии Ларса фон Триера под названием «Нимфомания». Разумно пересмотреть первый фильм трилогии, - совершить диалектический круг и соединить начало и конец.

Если фильмы Триера сравнить с произведениями классической музыки, то, скорее всего, они предстанут симфонией. Возможно, именно такой, какую хотел создать композитор Александр Скрябин: мир должен уничтожить себя в мучительном биении космического эротического акта, "Мистерии", чтобы освободить место для новой Вселенной.

Режиссёр, не стесняясь, манипулирует чувствами зрителя: он создаёт ряд образов, которые пронизывают, вводят в состояние аффекта. Впрочем, это не кинематограф «голой» формы – его можно толковать, разбирать на кубики, разглядывать через призму собственных знаний. «Антихрист» — конструктор, из которого, цепляясь за яркие образы, нужно построить своё представление, «точка сборки» субъекта.

Вклад Триера в кинематограф заключается в продолжении линии «чистого» кинематографа немого периода. Прежде всего, это усиление эффекта синестезии средствами самого кино, когда между зрителем и экраном нет посредников вроде 3D-очков или вибрирующих кресел. К слову, термин «синестезия» происходит от греческого  «συναίσθηση» — «одновременное ощущение», «совместное чувство». Во время просмотра может быть холодно, до физической дрожи. Отвратительно – до скрежета зубов. Триер (как и Девид Линч) приводит зрителей напрямую к тому, что так грезилось художникам эпохи сюрреализма – открытой продуктивности бессознательного в зрительном восприятии.

После просмотра у зрителя остаётся лишь тысячелетняя тоска: поиск потерянного Рая, первородный грех. Здесь и сейчас: мутные воды человеческой души. Травмы исторической памяти ушедшего века наслаиваются на европейские христианские представления: лишь маленький островок света посреди этих вод сопротивляется надвигающемуся мраку. Насколько велик мрак и насколько мал свет, сам человек не видит и не осознаёт. Но всё так же отчаянно пытается это сделать: разложить по полочкам, упорядочить, вырваться из неотвратимости безумия.

Вопросы, отвечать на которые необходимо всем собой, просто уничтожают зрителя: «Что движет человеком? Кто вообще он такой - человек? Какова его природа? Что есть природа вообще? Отличается ли женская природа от мужской?..». Разве только фантазиями были представления средневековых мыслителей, считавших плоть вместилищем греха? Возможно, разворачивающееся в фильмах Триера действие приведёт вас к первому пределу истории – к образу Евы. Именно она переплетает наслаждение с разрушением, эрос – с танатосом.

Триер, через изменение киноязыка, развивает тему природы желания, занимавшую европейское интеллектуальное сообщество XX века. Автор даёт образные и ответы на вопросы о культурных истоках жертвенности, отношений власти и подчинения, чувства вины и удовольствия. Всё это – знаки: и слёзы, и оргиастические переживания. И Триер здесь прав в том, что метит в их актуальное значение. Лишь стоит взглянуть и за пространство экрана.