* * *

Перила набережной узки,

И сердце, пятками стуча,

Срывало пуговицы с блузки,

Срывало голову с плеча.

 

Она шагала правым галсом

Там, где, разбрызгавши слюну,

Холодный ветер зарывался,

Как под лопатку, под волну.

 

Нева острей точила льдины

И пенилась, как для бритья.

Касалась пальцами Полина

Перил сырого острия.

 

И на Васильевском уклоне,

Где скрежетал моста домкрат,

Стирала мокрою ладонью

С губ алых тёмный шоколад.

 

 

Петербург

Все в жидком снегу, виснут брючины, как в сметане.

Февраль в Петербурге бурлит по утрам в гортани.

Снежинки во впаднинах лба, растекаясь в кляксы,

Теряют узор, что на шторах крючком вяжи-тки.

С потёртых фасадов течёт, что смогло стать жидким -

Вот так поживает крошащийся Питер-плакса.

 

О шпиль Петропавловской чешется туча боком -

Немытая долго, лохматая псина бога.

Бьют брызги из лужи во впадину под коленом.

Здесь под потолок можно птиц отпускать на волю -

Под каждым своя стратосфера. И медный голем

Мнёт зебры бруски на асфальте. Ты сдавишь вену -

 

По схеме метро плавно выстроятся сосуды

На сжатой в кулак. Ваша кровь, благородный сударь,

Течёт в тупики. Их девять, их больше пальцев.

Но можно пустить её, как из подземки, кверху,

И снег растворится в крови, как в шампуне перхоть,

И, словно сугроб, забелеет костями кальций.

 

Линейки ладони исчерпываются прошлым;

Вглядись перед зеркалом в линии на подошве,

И если судьба по периметру ставит бруствер,

То значит, булыжник проспектов тобой исхожен

До костного мозга, и сжечь ты мосты не сможешь,

А лишь развести их, затёкшим суставом хрустнув.

 

 

Башня Смерти*

*здание в центре Перми

Как у лошади взмылен круп,

Как нагреты зубцы пилы -

Так стенает асфальт к утру

Под щекоткой сухой метлы.

 

Башня Смерти стоит, кренясь.

На проспекте весь мир так прост,

Как на хворост искра кремня,

Как торчащий из пола гвоздь.

 

Въелась за ночь в асфальт кирза.

Под фундаментом Башни треск.

А дорога уходит за,

Возвращается снова без.

 

На проспекте стоят кресты,

У проспекта болит живот.

Будет день ― я умру, но ты

Не бросай меня одного.

 

Принеси на проспект мой труп,

Чтобы было молчать о чём,

Чтоб единственный мёртвый друг

Обнимал тебя за плечо,

 

Чтобы поднята прядь со лба

И монеты с закрытых век,

И, как будто моя судьба,

Башня Смерти тянулась вверх.

 

Письмо из сентября

Я к Вам пишу, чего же боле...
Потуги жалкие на шутку
Выдавливаю из мозоли,
Когда-то мозгом бывшей. Жутко

Шумит за стенкой автотрасса.
И ощущаешь поневоле
Себя обивкою матраса.
Я к Вам пишу, чего же боле...

А ничего. Стерплю, привыкну.
Но знаешь, здесь не до терпенья.
Сквозняк, конечно. Сводит икры,
Когда шагаешь по ступеням.

Сентябрь заставляет сжаться,
Пространство превращает в студень.
И думаешь: смогу вписаться
В проём окна и выйти в люди.

Когда не выйдешь — дядя Гриша
Стоит на лестничной площадке.
Он с каждым днём сложнее дышит,
Но курит хрипло под лопатку.

Он видел беды населенья
И поселения дебилов.
Жена ворчит который день, но
Тогда она его любила.

Он говорит полунамёком,
ЩелкАет пальцами под скулу;
В почтовом ящике поблёклом
Початая торчит, как дуло.

А ветер сквозняки пускает,
В пролёт дохнув подъездной дверью,
Уносит кепку в три броска и
Укладывает набок в сквере.

Ты помнишь ли? Мне Ленин милым
В тот день казался в этом сквере.
Не говори, что ты забыла.
Не говори так, не поверю.

Я помню. Голуби, аллеи,
Тебя на них. Твой взгляд искрился.
Но знаешь, всё же я жалею,
Что, кажется, в тебя влюбился.

Охота взять судьбу за щёку
И поднести к ней, чиркнув, спичку.
Не оттого, что жизнь жестока,
Но оттого, что стал циничней.

С недавних чувствую виновным
Себя, и тянет оправдаться
За жизнь. И думается снова,
Что мне не стоило рождаться.

Я к Вам пишу, чего же боле...
И карандаш в ладонь — как вертел.
Я ждал чего-то. Счастья, что ли...
Ну а теперь, похоже, смерти.

Ладонь из бледной стала красной
От частого скобленья мыла.
Шумит за стенкой автотрасса...
Ах да, про это, вроде, было.

Когда идёшь на боковую,
Сны задыхаются на старте.
Я мыслю, но не существую,
И обижаюсь на Декарта.

А ночью ноет под лопаткой -
Возможно, вечером простыл я;
Возможно, что под кожей гладкой
Загнили рудименты крыльев.

Я в сентябре, трухлявой лодке,
Уже с весны - и сном, и духом.
Я здесь пил чай, а после — водку,
И даже переспал со шлюхой.

И много всякого позволил
Себе другого непотребства.
Я к Вам пишу, чего же боле...
Прости, моё подохло детство.

Но всё чего-то не хватает...
Давно сколочен гроб навырост,
Но дни до смерти не считаю.
Подъезд, сквозняк — и рожей в сырость.

Дома, дворы, дворы-колодцы,
И автотрасса, будь неладна,
Утробно, глухо заскребётся,
Как будто мнётся у парадной.

Сквозняк везде: в деревьях голых;
И, перетрескиваясь, сучья,
Нанизывают дождь на кол их,
Напоминая о насущном.

Сентябрь, бешеная серость,
Закутанные в плед ночёвки.
Скорей, к лицу б ему виселось
В окне на бельевой верёвке.

Ну ладно, всё это пустое...
Да только ничего нет кроме.
Вот если б было что святое,
Не так, а за него бы помер.

Мечты же, скормленные моли,
Ползут на край — с кровати падать.
Я к Вам пишу, чего же боле...

А ничего уже не надо.