Падение хрустального дворца: возвращение крупной политики и emergence альтернативных элит из тени

Представляем вам размышления политолога, доктора социологических наук Константина Антонова. Каковы сходства и отличия между Германией и Россией, где выборы состоялись практически одновременно?

1. Эволюция партийных систем: от классовой борьбы к «картельному сговору»

Ранее политику в индустриальных странах анализировали через призму классового деления: одни партии защищали интересы капитала, другие — трудящихся. Это была ясная двухполярная система.

После Второй мировой войны, когда началась реализация глобального либерального проекта, эта модель стала размываться. Экономика трансформировалась в постиндустриальную, капитал стал финансовым. Собственность разбилась на акции, средний класс увеличился, возникло общество потребления. Появилась иллюзия, что классовые различия исчезли.

В конечном итоге сформировалась система, которую можно охарактеризовать как «картельные партии». Политическое разнообразие стало поверхностным. Конкуренция между основными партиями — социал-демократами, христианскими демократами, либералами — свелась к техническим нюансам: какие налоги, какие миграционные квоты, какие экологические нормы. Фундаментальные принципы западной модели — либеральная демократия, глобализм, постматериальные ценности — были выведены за пределы политической дискуссии. Их обсуждение стало невозможным.

Любая попытка подвергнуть сомнению этот фундамент жестко пресекалась через «санитарный кордон». Партии, ставившие под угрозу гегемонию — Австрийская партия свободы Йорга Хайдера, Национальный фронт Жан-Мари Ле Пена — объявлялись токсичными маргиналами и не допускались в коалиции, несмотря на их успехи на выборах. Вспомните, как изящно вывели из игры партию Хайдера: остальные партии просто отказались вступать в коалицию с победившей, и всё это происходило в рамках демократических процедур — не подкопаешься!

2. Кризис гегемонии и выход «теневых» структур влияния

Сегодня эта модель систематически рушится. Экономический фундамент, на котором держалась либеральная гегемония, распадается. Кризис модели финансового роста — о чем последовательно указывает М. Хазин — знаменует конец эпохи, когда «государство всеобщего благоденствия» финансировалось за счет глобальной финансовой ренты.

Важно уточнить, что государство всеобщего благоденствия и либерально-демократическая риторика были лишь институциональным фасадом. За ним на протяжении всего времени действовали реальные сети власти: транснациональные промышленные и логистические корпорации, цифровые платформы, аппараты спецслужб, региональные альянсы и неформальные группы влияния.

Пока гегемония оставалась стабильной, эти структуры оставались в тени мейнстрима. Однако когда либеральная модель начала рушиться, они оказались перед экзистенциальным выбором и были вынуждены включиться в борьбу за контроль. Появилось понимание, что национальное государство (Вестфальская система) рано списали в архив, а подмена традиционных ценностей постматериальным индивидуализмом привела к утрате коллективной субъектности. Эти реальные центры силы запустили процесс контргегемонии — начали формировать альтернативную политическую повестку.

3. Институционализация интереса: возвращение к социологической теории партий

В политической науке наблюдается возвращение к классическим моделям возникновения партий. Упоминая Мориса Дюверже, следует отсылать не к его механическому закону об электоральных системах, а к его социологической теории: партии — это органическое выражение структурных интересов социальных групп.

Экономические и экзистенциальные интересы альтернативных элит и социальных групп, пострадавших от глобализации, начали превращаться в политические. Процесс институционализации протеста идет полным ходом.

Яркий пример — партия «Альтернатива для Германии» (АдГ). Её феномен невозможно описать в категориях «правые/левые» или «пророссийские/антизападные». Суть заключается в концептуализации Альтернативы.

В теории протестного голосования известно: партии, которые используют исключительно эмоциональный протест, недолговечны. Протест — это аффект. Однако АдГ — это случай, когда обдуманный протест превращается в идею, которая получает четкую организационную форму. Это переход от протестного настроения к системной программной оппозиции.

Правящая либеральная элита, осознав угрозу, прибегает к репрессивным мерам. Но проблема правящего картеля в том, что АдГ опирается не только на электорат, но и на альтернативную элиту — промышленную, национально ориентированную, силовую. Это открытие стало настоящим ударом для правящих кругов! Наличие ресурсной базы у контрэлиты делает системный транзит неизбежным. Именно Германия, как локомотив европейской экономики, станет триггером демонтажа постлиберальной модели в ЕС.

4. Российский вектор: фрагментация элит и формализация неформальных институтов

Теперь обратим внимание на российскую политическую реальность. Уходящий год продемонстрировал, что аналогичные тектонические изменения начались и у нас, хотя и в своеобразной форме.

В России альтернативные элиты, которые в предыдущие десятилетия предпочитали оставаться в тени из-за патримониального характера власти и доминирования неформальных клановых сетей, начали открыто выражать свои интересы. Их стратегический интерес заключается в суверенизации: вывести страну из-под обломков рушащегося либерального миропорядка и создать автономные контуры развития.

До недавнего времени эти процессы носили закрытый, «византийский» характер, оставаясь в рамках кулуарных соглашений. Осознав угрозу, либерально-технократический блок, стремясь защититься от появившейся Альтернативы, обеспечил себе «оглушительную победу» на недавних выборах — своего рода совковая, но не советская реакция.

Но это оказалось фатальной ошибкой. Имитация тотального консенсуса и отсутствие реальной конкуренции внутри мейнстрима парадоксальным образом ускорили консолидацию альтернативной элиты. Эта «победа» наглядно продемонстрировала суверенистскому крылу, что надежды на эволюционное обновление старой системы иллюзорны. Медлить нельзя. Это в ближайшее время подтолкнёт альтернативные элиты к действиям, самоорганизации, формализации своих интересов в конкретных политических практиках и институтах.

Интерес альтернативной элиты требует не просто кулуарного влияния, а политической организации, создания новых субъектов политики и легитимации своей повестки.

5. Прогноз: сценарии политического транзита

Основываясь на теории внутриэлитных конфликтов и цикличности развития партийных систем, можно сформулировать следующий прогноз:

1. Конец эпохи «управляемой стабильности» в Европе. «Санитарные кордоны» рухнут. Картельные партии утратят монополию на власть. К управлению в ключевых европейских государствах начнут приходить коалиции, опирающиеся на неомёркантилистские и национал-консервативные элиты.

2. Трансформация российской внутриэлитной архитектуры. Процесс, который в России шёл неформально, перейдёт в стадию институционализации. Суверенистская (альтернативная) элита будет требовать не только кадровых замен, но и смены самой модели государственного управления — от финансово-офисной к производственно-мобилизационной. Мы станем свидетелями создания новых политических и общественных институтов, отражающих этот интерес.

3. Смена парадигмы политического мейнстрима. Эпоха постматериализма (гендер, экология, права меньшинств) уходит в историческое небытие. Глобальный политический мейнстрим вновь станет материальным: в центре борьбы окажутся вопросы национальной безопасности, экономического суверенитета, контроля над ресурсами и демографии.

4. Ускорение политического времени. Попытка старой элиты сохранить статус-кво привела к обратному эффекту. Процесс самоорганизации и политического оформления альтернативных элит — как в Европе, так и в России — перешёл из латентной фазы в манифестную. Транзит к новой модели государственности займёт не десятилетия, а ближайшие политические циклы.

Константин АНТОНОВ, доктор социологических наук

По материалам temaglavnoe.ru.