Мир, в котором появилась «Стратегия», Или путь от сохи до «Востока»
В следующем году будет отмечаться юбилей в истории российской военно-научной мысли: сто лет со времени публикации «Стратегии» генерал-майора Александра Андреевича Свечина.
Изгибы его карьеры и судьбы совпали с эпохой глубоких изменений в социально-экономической и психологической жизни России и СССР. Об этом и пойдет речь, поскольку осознать содержание «Стратегии» вне контекста той эпохи – или, точнее, эпох – и по сей день вызывающих споры и конфликты, скорее всего, невозможно.
Генерал-майор А.А. Свечин
Я акцентирую внимание на психологии, поскольку в представлении одного-двух поколений произошли изменения, которые преобразовали полуфеодальную империю в сверхдержаву, венцом научной мысли которой и свидетельством силы ее ВПК стала космическая система «Энергия» – «Буран».
Резкий переход от неразрешенного феодализма к социализму произошел за очень короткий срок. И поражает контраст между вчерашним крепостным рубежа XIX–XX вв., который еще помнил окрик барина и жил в мире, отраженном на страницах собранных А.Н. Афанасьевым сказок или мрачных в своем реализме произведений Г.И. Успенского, и его сыном, переехавшим в город и получившим высшее образование благодаря рабфаку, который, возможно, стал одним из создателей космической эры.
Соха и «Восток-1»… Между ними, повторюсь, по историческим меркам ничтожный отрезок времени. Вспоминаю свою прабабушку, которая родилась в 1890 году и скончалась в 1972 году.
Неудивительно, что период от Великих реформ до сталинской индустриализации вызывает противоречивые оценки, поскольку радикальные изменения всегда болезненны, что гениально отразил А. П. Чехов в «Вишневом саде»: агония деградирующей, не вписывающейся в новые социально-экономические реалии барской России, быт которой казался незыблемым, отраженный на знаменитом полотне Н. Неврева, и рождение новой – лопахинской. Да и Яша – эх, разгуляются такие в 1917-м… Однако его сын уже сядет за парту и, как и тысячи детей лакеев и крестьян, получит путевку в жизнь.
Не менее драматично и даже кровопролитно протекало рождение нового и умирание старого в армии. Не случайно Первая мировая война ознаменовала начало некалендарного XX столетия, о чем шла речь в статье «На сломе эпох, или Мысли забытого генерала».
Н. Неврев. «Торг. Сцена из крепостной жизни». Пройдет немного времени, и если не дети, то внуки изображенных на картине персонажей, возможно, поменяются местами на социальной лестнице, что, собственно, и отражено в «Вишневом саде»
Война – индикатор цивилизации. Следовательно, и смена эпох прежде всего отражается в военном деле, где испытываются почти все научные достижения, причем это происходит подчас с головокружительной быстротой. Применительно к XX в.: конная артиллерия в начале Первой мировой и, спустя двадцать лет, бронетанковые войска, а через тридцать – первые реактивные истребители.
И тот, кто управлял конной упряжкой, озабоченный поиском сена на постое и коротавший ночь в покосившейся избе с земляным полом, мог спустя десятилетия командовать эскадрильей реактивных МиГ-9.
В русской военной истории символом смены веков стала атака русской гвардии в конном строю позиций 2-й ландверной бригады под Каушеном 19 августа 1914 года. В тот день плотным огнем немецких пулеметов XX век выкашивал XIX-й…
Выкашивал, ибо «конница, – писал А. А. Свечин, – благополучно, до начала XX века, оставалась при тактических приемах конного боя, унаследованных от XVIII века. К началу Мировой войны только германская конница удовлетворяла новым требованиям. Русская конница выступила, особенно в Восточной Пруссии, как приведение из другого века. Ужасный подбор русских кавалерийских начальников – творчество великого князя Николая Николаевича в бытность его инспектором конницы».
Приведение из другого века… Образнее и не скажешь.
А жаждущий крови молох войны потребовал новых жертв: не, условно говоря, безусых кавалергардов, красиво погибавших на Прасненских высотах, а вчерашних полуграмотных крестьян в грязных шинелях и сырых окопах. Они-то и станут могильщиками Российской империи, вооружившей миллионы мужиков, но не решившей предварительно земельный вопрос и не позаботившейся о должном превращении их в сознательный элемент, ясно понимающий цели войны.
Вместо этого символом мужицкого отношения к Первой мировой стали знаменитые строки из брусиловских мемуаров: «Какой-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты».
Да, по поводу кавалергардов и Праценских высот: разумеется, и до 1914 года воевали не только аристократы, но было что-то романтическое в войне. Возможно, из-за красивых мундиров. Или вот это от Шарля Луи де Лассаля: «Гусар, доживший до 30 лет, не гусар».
С XX века уходит в прошлое кровавая эстетка войны, и возникает стратегия измора. Проза войны приходит на смену ее поэзии, последним представителем которой был, пожалуй, Николай Гумилев с его «Наступлением», написанным в 1914 году. Но в том же году стало окончательно очевидно, что явленная в 1805 году гением Наполеона Ульмская операция, заставившая капитулировать австрийцев фельдмаршала-лейтенанта К. Мака, отныне, если и возможна, то не как исход войны с серьезным противником.
Теперь в не меньшей степени, чем армии, сражаются экономики, что, кстати, не учел безумный фюрер накануне 1941 года, недооценив мощь, рожденного в первых пятилетках, индустриального потенциала СССР, и, главное, не учел выход на историческую сцену нового поколения – не забитого, темного, а образованного, мечтающего о небе и готового сражаться за предоставившую ему путевку в жизнь Родину. Именно для этого поколения и была написана «Стратегия».
Будущие командиры Красной Армии, именно для них А.А. Свечин писал «Стратегию», и именно им предстояло реализовать ее положения в жизни
Жаль, что ее автор не увидел наступления упомянутой космической эры. Было бы интересно узнать его мысли о соотнесенности освоения околоземной орбиты со стратегией будущих войн.
Однако до эпохи Ю.А. Гагарина дожил генерал-лейтенант Михаил Свечин – старший, с разницей в два года, брат Александра. Оба, как это часто случается в судьбах родных братьев, ранее служивших в Императорской армии, оказались по разные стороны баррикад. В качестве примера можно привести братьев Махровых: комбрига РККА и белогвардейского генерал-лейтенанта.
Генерал-лейтенант М.А. Свечин
Если Александр выбрал сторону красных, то Михаил сражался за белых и в эмиграции занимал важные посты в Русском общевоинском союзе (РОВС). Его земной путь завершился в Ницце в 1969 году. В отличие от брата, ему повезло? Не берусь судить. Да, он избежал пули в ежовском застенке. Но свои дни закончил на чужбине, пускай и в материальном благополучии, но вдали от судьбоносных событий Родины.
В этой связи вспоминаются «Дроздовцы в огне» генерал-майора А.А. Туркула – ноябрьское отступление Добровольческой армии от Орла в 1919 году. Адъютантом у Туркула – тогда полковника и командира 1-го полка Дроздовской дивизии – был капитан Ковалевский.
Не выдержав неудач, капитан решил покончить с собой. Туркул случайно об этом узнал. Уговорил жить, пока идут бои. Позже написал:
Ковалевский согласился жить. Адриан Семенович застрелился уже после всего, в 1926 году, в Америке; там он очень хорошо, в довольствии жил у своей сестры. Такая смерть, видно, была ему написана на роду. В его последней записке было всего пять слов: «Без России жить не могу». Ему было не более тридцати лет.
Впрочем, это скорее было исключением из правил. Основная масса вчерашних белогвардейцев, подобно Михаилу, встраивалась в реалии Зарубежья и даже посвящала новой Родине стихи. Н. Н. Туроверов, например:
Лучшие тебе я отдал годы,
Всё тебе доверил, не тая, – Франция, страна моей свободы,
Мачеха весёлая моя.
Словом, всякое было. Да, ремарка о двух Россиях. В свое время я купил «Дроздовцев в огне», изданных одной книгой с мемуарами бывшего белогвардейца-дроздовца Г. Д. Венуса «Война и люди».
Оба пишут об одних и тех же офицерах и событиях, причем в деталях, но мне не встречались более полярные оценки и характеристики. И да, брат Г. Венуса служил в Красной Армии…
Сам он после войны вернулся на Родину, увы, попав под маховик репрессий, несмотря на попытки А. Н. Толстого его спасти.
Итак, Михаил Свечин. Он оставил интересные воспоминания. Почитаем некоторые страницы из них — и не только из них, — дабы лучше понять грани эпохи, сотворцом и жертвой которой стал автор «Стратегии».
Военная карьера братьев была предопределена. Род-то древний и служилый – из тверских бояр. Отец – генерал-лейтенант Андрей Свечин – завершил службу командиром бригады.
Однако было бы несправедливо говорить о выборе братьями военной стези строго по накатанной. Нет. Выбору они обязаны плененному в Крымскую войну под Севастополем зуаву, служившему в семье гувернером:
Своими увлекательными рассказами, – вспоминал Михаил, – об участии в боях, вероятно, сильно приукрашенными, он очаровывал меня с братом; целыми часами, забыв о своих детских играх и шалостях, мы внимательно его выслушивали, и наше воображение рисовало в наших юных головах батальные картины того времени.
Михаил был направлен во 2-й кадетский Петра Великого корпус, преобразованный во время военной реформы генерала от инфантерии Д.А. Милютина в гимназию, на чем остановимся подробнее.
Гимназии вместо кадетских корпусов, или Спор о милютинском наследии
Известный военный историк Зарубежья А. А. Керсновский критически и с присущей ему эмоциональностью оценивает милютинские реформы в сфере военного образования:
В 1863 году последовал полный разгром кадетских корпусов. Из 17 оставлено 2 – Пажеский и Финляндский. Остальные преобразованы: 12 – в военные гимназии.
Уже после смерти Александра II и отставки Д.А. Милютина с поста военного министра гимназии были вновь преобразованы в кадетские корпуса.
Кадеты 2-го Московского кадетского корпуса
А вот Александр Свечин оценивал реформы вполне положительно:
Милютин, исходя из мысли отделения специального образования от общего, приступил в 1863 году к реформе кадетских корпусов. Он изгнал из последних муштру, как препятствие для умственного развития кадет. Пятиклассные корпуса, в которых учебные занятия прерывались военными упражнениями, были преобразованы в семиклассные военные гимназии, программа коих охватывала полностью курс реального училища.
На мой взгляд, больше прав Керсновский. О причинах речь шла в статье «Генерал Милютин и реформа военного образования: почему был неизбежен половинчатый результат».
Здесь же приведу аргументы военного историка С. В. Волкова:
К началу 80-х годов выяснилось, что военные гимназии, удовлетворяя требованиям среднего реального образования и педагогическим целям воспитания, не вполне отвечают задаче профессионального военного заведения и недостаточно хорошо подготавливают учащихся к переходу в военные училища в профессионально-психологическом плане.
Иными словами, повышение общего уровня образования будущих офицеров шло за счет их профессионализма в военной области. Не думаю, что это не сказалось на кровавых полях Русско-японской и Первой мировой.
Счастье увидеть самодержца, или Осколок патриархального быта
Еще одна небезынтересная сторона военной жизни рубежа столетий – отношение в офицерском корпусе к самодержавию.
В 1912 году Михаил, уже офицер Генерального штаба, присутствовал на двухсотлетии родного корпуса. По завершении торжества выпускники были приглашены на оперу «Жизнь за Царя», осчастливленную, как сказано в мемуарах, присутствием императора с супругой.
На слове «осчастливленную» я бы хотел остановиться и сравнить ее с реакцией на встречи с государем другого военачальника – генерал-лейтенанта А.И. Деникина.
Оба — из разной социальной среды. Деникин — сын отданного помещиком в рекруты крепостного крестьянина, отслужившего положенные почти четверть века, выдержавшего экзамены на офицерский чин и вышедшего в отставку майором. Иван Ефимович получил личное дворянство — потомственное давали только с чина полковника, — но так и не выбрался из тисков нужды, о чем его сын ярко и образно написал в «В пути русского офицера».
И поэтому у Антона Ивановича иное отношение, если и не к монархии, то к личности последнего самодержца, особенно после истории с несправедливостью, связанной с непричислением его к Генеральному штабу после завершения учебы в Николаевской академии:
У меня же от разговора, столь мучительно жданного, остался тяжелый осадок на душе и разочарование в «правде воли монаршей».
Саму историю Деникин описал очень подробно, пересказывать не буду. Единственное замечу, что ее в конечном счете благополучному исходу будущий военачальник обязан участию в его судьбе возглавлявшего в тот период военное министерство генералу от инфантерии А. Н. Куропаткину, отец которого также был выходцем из социальных низов.
Деникин старше Михаила Свечина на четыре года, и на их жизненном пути расправлявшая плечи разночинная Россия соприкасалась со старой, еще феодальной. Я бы даже так сказал: реакция на посещение августейшей четой оперы Михаилом – это взгляд из уходившего в прошлое мира тургеневского П.П. Кирсанова. Деникин в чем-то схож по характеру с Е.П. Базаровым.
В этом плане интересно восприятие Михаилом царствования Александра III, к коему он относился с несомненным пиететом:
Мое образование и юность протекли в эпоху мира в Европе, при патриархальной жизни того времени в нашем Отечестве. Жизнь того времени шла патриархально, отсутствие теперешних великих изобретений делало ее не столь нервной.
Собственно, нервной ее такие, как Деникин, и делали. Почему? Потому что шли наперекор устоявшимся представлениям о взаимоотношениях в обществе, в том числе и в офицерской среде. Не сказать, что она, вопреки расхожему мнению, была кастовой, особенно в начале XX века, когда «доля потомственных дворян в офицерском корпусе, – пишет С.В. Волков, – упала очень сильно, считая и гвардию, на них приходилось только 37% состава офицерского корпуса».
Но дело не в кастовости, а в традициях и представлениях о субординации, которые также менялись, причем Михаил пишет о периоде, когда в империи шел процесс индустриализации и стремительными темпами трансформировался социальный облик страны.
Я снова позволю себе вернуться к «Вишневому саду», где в последней сцене помирает Фирс, для которого самое большое горе – отмена крепостного права, а печаль – забытое бросившим его барином пальто.
На страницах мемуаров Михаила Свечина описан эпизод, в котором перед читателем предстает патриархальная, уходящая вместе с Фирсами в прошлое Русь. Речь идет о крушении царского поезда в 1888 году в Борках:
Лицо свиты, находившееся в поезде, рассказывало, что к месту катастрофы сбегались жители ближайших деревень. Старик крестьянин-хохол, увидевши спускающуюся из вагона могучую фигуру Царя, державшего на руках немного пострадавшую вел. княжну Ольгу Александровну (которой было 5 лет), так умилился, что сподобился на старости увидеть Государя, в порыве своих простонародных чувств громко воскликнул: «Дывись, оце так Царь!» И, видимо, не отдавая себе отчета, но по-своему, ласкательно, прибавил грубую фразу. Был подхвачен чинами охраны, которые пытались убрать его. Не понимая, за что и куда его хотят увести, упирался. На шум и возню Государь обратил внимание и спросил: «В чем дело?» Узнав, улыбнулся, приказал отпустить, ведь это у него вырвался крик его деревенской души. Распорядился