От огородной картошки до звонков коллекторов. Социологическая перспектива позволяет увидеть то, что скрыто за макроэкономическими данными: Россия проходит через изменение самого типа бедности. В 1990-е годы люди выживали благодаря советскому «физическому наследственному капиталу» — дачам, старыми «Жигулями» и запасами варенья. Современный россиянин обитает в современных жилых комплексах, водит детей к репетиторам и отдыхает на курортах — но всё это ему не принадлежит. Доктор социологических наук Константин Антонов в своем исследовании для нашего сайта впервые раскрывает механизмы «кредитно-статусной бедности» и предупреждает: старые способы выживания больше не актуальны.
Летом 2026 года российский рынок труда демонстрирует парадоксальную ситуацию: формальная безработица остаётся на исторически низких уровнях (по данным Росстата, в апреле 2026 года уровень безработицы составил 2,2%, общее количество безработных — 1 млн 676 тыс. человек; в феврале 2026 года этот показатель снижался до 2,1% — это самый низкий уровень с 1991 года), однако в корпоративной среде и сфере услуг наблюдается то, что социологи именуют «тихой прекаризацией».
Компании оптимизируют численность сотрудников, переводят их на частичную занятость, а огромная армия самозанятых сталкивается с резким падением заказов. По данным ФНС на апрель 2026 года, количество плательщиков налога на профессиональный доход достигло 16,4 млн, что на 6,5% больше, чем по итогам 2025 года, при этом около половины из них не имеют постоянного рабочего места, следовательно, не осуществляют страховые взносы на обязательное социальное страхование. Осенью, с окончанием летнего сезона и накоплением макроэкономических дисбалансов, ситуация может ухудшиться. Признаков структурной перестройки экономики не наблюдается, и нас ожидает столкновение с новой реальностью.
Тем не менее, для понимания масштаба и характера предстоящего удара необходимо провести сравнительный анализ с кризисом 1990-х – начала 2000-х годов. Интуитивно мы ищем аналогии в прошлом, но социологическая перспектива позволяет утверждать: мы стоим перед явлением, которое принципиально отличается от того, что мы переживали тридцать лет назад. Это опровергает оптимистичный настрой ура-патриотов, утверждающих, что мы и не такое переживали, и сейчас справимся!
Для начала следует выделить два различных типа исторического и современного опыта лишений, которые я предлагаю назвать «амортизационной» и «кредитно-статусной» бедностью. Осознание различия между ними критически важно для прогнозирования социально-политической ситуации в стране.
Тип первый: «Амортизационная бедность» (1990-е – начало 2000-х)
В 1990-е годы промышленность разрушалась, производство стояло на месте, зарплаты задерживались на месяцы, а люди практически работали за еду или выживали на бартере. Сложилось впечатление, что это было абсолютное дно. Но почему общество не взорвалось и физически выжило?
Ответ заключается в специфическом ресурсе, который я называю физическим наследственным капиталом. Люди использовали и изнашивали запасы, созданные в советский период. Данные мониторинга экономического положения и здоровья населения (РМЭЗ ВШЭ) и исследования Института социологии РАН конца 1990-х годов показывают, что более 70% домохозяйств основывали свое потребление на товарах длительного пользования, произведенных в СССР.
Мы ездили на «Жигулях» и «Москвичах», несмотря на дефицит запчастей (что парадоксальным образом учило нас ремонтировать всё своими силами) оставались на ходу десятилетиями. Мы смотрели ламповые телевизоры, сидели на советских коврах и спали на диванах, которые до сих пор находятся во многих наших квартирах, использовали утварь, произведенную на советских фабриках.
Основным амортизатором выступала «дача». По данным социологов начала 2000-х годов, до 40-50% продовольственного бюджета сельских и значительной части городских семей формировалось за счет личных подсобных хозяйств. Картофель, другие овощи и фрукты, закрутки на зиму, варенье — это была натуральная форма существования, не требующая наличных средств. Самое главное — большинство проживало в квартирах, за которые не приходилось выплачивать их стоимость.
Суть «амортизационной бедности» заключалась в физическом износе прошлого. Человек мог быть абсолютно нищим в денежном отношении, но он обладал минимально необходимой для выживания материальной базой. Подушка безопасности была материальной, пусть и потрескавшейся от времени.
Тип второй: «Кредитно-статусная бедность» (Наши дни)
Современный россиянин живет несоизмеримо более «зажиточно». В семьях обычно по две-три машины, они обитают в современных ЖК с консьержами, имеют загородные дома, современную мебель, часто дизайнерскую или из IKEA (или её современных аналогов), смартфоны последних моделей. Мы оплачиваем частную медицину, ставим виниры, водим детей к репетиторам и отдыхаем на курортах.
Но вот в чем заключается основная ловушка: всё это нам не принадлежит.
Эта кажущаяся зажиточность — лишь фасад, за которым скрывается колоссальное долговое бремя. По данным Банка России, к 1 января 2026 года общий объем кредитов и займов граждан России впервые достиг 45 триллионов рублей — за квартал задолженность увеличилась на 988 млрд рублей (2,2%). В структуре портфеля почти половина (48,1%) — ипотека (21,7 трлн руб.), 29,7% (13,4 трлн) — потребительские кредиты, 6,8% (3 трлн) — автокредиты, оставшиеся 6,9 трлн — задолженность перед МФО и проценты. При этом, по прогнозам Frank RG и «Эксперт РА», при сохранении текущей динамики рост розничного кредитного портфеля по итогам 2026 года может составить 15–20%.
Более 30 миллионов россиян имеют два и более кредита, а предельная долговая нагрузка (ПДН) у миллионов заемщиков превышает 80% от их доходов. Напомню: по классификации ЦБ, ПДН до 30% — безопасный уровень, 30–50% — повышенная нагрузка, 50–80% — высокий риск, свыше 80% — критическая зона. С 1 апреля 2026 года Банк России ужесточил правила расчета ПДН, что является косвенным признанием системного характера проблемы.
К этому добавляется феномен «новой бедности» среди самозанятых. Число плательщиков налога на профессиональный доход перевалило за 14 миллионов (по последним данным — за 16,4 млн). Но если в 2020-2022 годах это был тренд на микропредпринимательство, то сегодня мы наблюдаем, что значительная часть этих людей — это скрытые наемные работники и гиг-экономика. За 2025 год их совокупный доход превысил 3 трлн рублей, увеличившись на 38,6% по сравнению с 2024 годом, однако этот рост крайне неравномерен, и малейшее сокращение спроса бьёт по ним в первую очередь.
И здесь проявляется жесткий закон снижения потребительского спроса. Если в 1990-е годы при падении доходов человек переставал покупать новую одежду и переходил на картошку с огорода, то сегодня снижение доходов означает крах целого сектора услуг, а за этим – утрату социального статуса, образа жизни. Для многих это может стать и утратой самого смысла жизни, ведь за эти годы у миллионов россиян сформировалось потребительское сознание.
Приведу наглядный пример: если у среднего класса сокращаются доходы, он в первую очередь откажется от стрижки своей собаки в груминг-салоне. Грумер (самозанятый) останется без заказов. Но грумер должен выплачивать ипотеку за студию, кредит за автомобиль и потребительский кредит за тот самый смартфон.
Цифры подтверждают этот тренд: по данным исследовательского холдинга «Ромир», индекс потребительской уверенности по итогам первого квартала 2026 года опустился до минус 4, причём негативная динамика отмечается со второго квартала 2025 года. Примерно 30% покупателей сократили свои расходы примерно на 10%, а 17% респондентов уменьшили траты на пятую часть, что означает отказ от пятой части привычного объёма товаров. Номинальные расходы домохозяйств при этом растут на 11% в годовом выражении, но исключительно за счёт инфляции — люди пересматривают структуру корзины, заменяя позиции или уменьшая количество. Темпы роста розничного товарооборота резко замедлились: в продовольственном сегменте динамика составила лишь 1,9%. Потребительская активность продолжает расти быстрее доходов — классический признак жизни в долг.
Суть «кредитно-статусной бедности» заключается в том, что современный человек беден не потому, что у него нет вещей, а потому, что вещи, создающие иллюзию его среднего класса, являются обеспечением по долгам. У него нет «советского наследства». У него лишь обязательства перед банками.
Социально-политические последствия: чем новая бедность опаснее старой
Переход от «амортизационной» к «кредитно-статусной» бедности несет в себе огромные риски для социально-политической ситуации в стране. И вот почему.
Крах «тихого социального контракта».
Я не люблю всю эту «теорию» о «социальном контракте» за её лживость и буржуазную фальшь, но поскольку для большинства людей это понятная схема, то буду использовать эту терминологию. Итак, последние два десятилетия негласный договор между обществом и государством строился на формуле: «лояльность и политическая пассивность в обмен на стабильность и рост потребления». Кредитно-статусная бедность разрушает эту основу. Человек, который теряет работу и одновременно получает звонки от коллекторов по ипотеке и автокредиту, осознает, что базовые гарантии рухнули. Его гнев будет направлен не на абстрактные «рыночные реформы 90-х», а на конкретные институты: банки, суды, приставы и, по цепочке, государство, которое эту систему регулирует.
Масштаб уже виден в статистике банкротств: в 2025 году количество судебных банкротств физических лиц и ИП достигло 568 тысяч — на 31,5% больше, чем в 2024 году. Ещё более 60 тысяч граждан были признаны банкротами по упрощённой внесудебной процедуре. Всего с момента введения института банкротства физлиц количество банкротов превысило 2,2 млн человек, причём 97,3% судебных дел инициируют сами граждане — люди, которые уже не видят иного выхода.
Индивидуализация вины и атомизация.
В 90-е годы бедность была коллективной. «Мы все выживаем, мы все едим картошку, мы все вместе терпим». На это акцентировали внимание политики. Помню, как малоизвестный тогда Жириновский возле Большого театра звал прохожих к себе домой посмотреть, что у него в холодильнике.
Это создавало специфическую солидарность и взаимопомощь. Современная бедность индивидуализирована. Человек, не способный выплатить кредит, часто винит себя («я не смог просчитать бюджет», «я взял лишнее», «мне никто не поможет»). Эта атомизация опасна тем, что она долго копится в виде скрытой депрессии, агрессии и роста социальных патологий (алкоголизм, разводы, суициды), но в момент критического напряжения (например, массовые выселения за неуплату ипотеки осенью) может привести к непредсказуемым всплескам локального радикализма. Есть и другой вариант: если вскоре появится очередной лидер, который призовет к спасению и восстановлению справедливости, многие пойдут за ним и на баррикады.
Психологи начали фиксировать у россиян «бензиновую тревожность»: так специалисты описывают схожие переживания из-за нехватки топлива. Во всех случаях клиенты-мужчины жаловались на сильную тревогу. Выяснялось, что они боятся остаться без машины и покинуть привычный образ жизни, что негативно сказывается на их уверенности в себе.
Уязвимость «нового среднего класса».
В 1990-е годы удар пришелся по самым бедным слоям, а средний класс (директора, инженеры, врачи) просто скатился в бедность, сохранив свои навыки. Благодаря знаниям, полученным в советской системе образования, они смогли выжить: инженеры пошли работать электриками и механиками, врачи и медсестры стали оказывать помощь на дому, переквалифицировались в сиделок и массажисток. Не все, конечно, но таких было довольно много.
Сегодня под угрозой окажется ядро так называемого «офисного планктона» и сферы услуг — люди, которые считают себя средним классом, но чьи навыки имеют ценность только в пределах конкретного офиса. Их статус хрупок, он полностью зависит от непрерывности денежного потока. Потеря этого потока не только приведет к переходу на макароны, но и к мгновенной утрате всего образа жизни: отъём недвижимости, запрет на выезд за границу, лишение детей платного образования. Страх этой потери будет генерировать огромное напряжение в мегаполисах.
При этом формальные макроэкономические показатели создают иллюзию благополучия. По данным Росстата, доля жителей России с доходами ниже границы бедности в первом квартале 2026 года составила 7,7%, упав на 0,4 процентного пункта по сравнению с первым кварталом 2025 года. Реальные располагаемые доходы увеличились на 1,5%, среднемесячная номинальная зарплата достигла 106 979 рублей (рост на 15,1% номинально и на 8,7% реально).
И эта «картинка», вероятно, идет «наверх».
Однако эти цифры скрывают пропасть между статистическим «средним» и реальным положением миллионов заемщиков, у которых ПДН превышает 80%, а каждый новый платеж по кредиту съедает львиную долю и без того обесценивающегося дохода.
Чего же нам ждать?
Осень 2026 года может стать поворотным моментом. Мы входим в период, когда старые способы выживания (натуральное хозяйство, использование старых вещей) не работают, поскольку мы живем в урбанизированной, финансовизированной среде.
Нужно осознать: мы имеем дело не с повторением кризиса 1990-х, а с принципиально новым явлением. «Кредитно-статусная бедность» не оставляет возможности для медленного, адаптивного выживания. Она требует либо немедленного пересмотра долговой политики (включая механизмы социального банкротства и заморозки платежей), либо может привести к глубокому социальному отчуждению.
Игнорировать этот сдвиг, прячась за сухими цифрами рекордно низкой формальной безработицы, — значит закрывать глаза на то, как под тонким слоем кредитного благополучия начинает течь совершенно другая, значительно более холодная вода.
Обсуждение материала в нашем Телеграм-канале. Ссылка на комментарии ЗДЕСЬ
По материалам temaglavnoe.ru.