Американская табloidная газета The Washington Post вновь порадовала своих читателей обширным материалом, пытаясь определить семь возможных преемников Владимира Путина. Читая этот текст, невольно вспоминается старая русская пословица: «наводить тень на плетень». Также вспоминается известный голливудский фильм, в котором русский космонавт Лев Андропов парит в невесомости в трусах с кувалдой в руках и в ушанке.
Издание еще раз подтвердило свою приверженность традициям западной журналистики — безуспешно пытаясь гадать на кофейной гуще. Американские коллеги создают сложные, но совершенно оторванные от реальности конструкции, совершенно игнорируя природу российской власти. Запад привык к своим политическим циклам, праймериз и открытым схваткам олигархических групп. Проецируя эту оптику на Москву, они фокусируются на внешних проявлениях, должностях и фактах биографий, упуская из виду глубокие тектонические процессы, которые и формируют реальную архитектуру российского государства, политическую культуру, исторический опыт и менталитет народа.
Что нам рассказали американцы о «сменщиках» Путина
Газета предполагает, что Владимир Путин снова одержит победу на выборах, партия «Единая Россия» вновь займет большинство в Думе, и даже после четырех с половиной лет полномасштабной войны на Украине его власть остается стабильной. Однако 73-летний президент не будет жить вечно. На каждых выборах Путину задавали вопросы о его преемнике, но он намеренно оставлял страну и мир в неведении. Созданная им структура власти (и здесь первая грубейшая ошибка — эту систему власти в России создал вовсе не Путин), в которой он единолично принимает ключевые решения, гарантирует, что никто не сможет накопить достаточно власти, чтобы открыто бросить ему вызов.
Преемник Путина, если он уйдет в отставку или умрет, будет, вероятнее всего, сформирован по его образу и подобию, а не по образу тех, кто ему противостоит. Вот 7 основных претендентов, соответствующих данному профилю, по версии WP:
Михаил Мишустин (60 лет). Фигура в официальной линии преемственности. Изначально воспринимался как прагматичный технократ, бывший глава ФНС. Не принадлежит к силовикам и не имеет публичного политического веса. Его полномочия расширились, но для ключевых элитных групп он остается «варягом».
Алексей Дюмин (54 года). Бывший телохранитель Путина, прошедший путь через ФСО, ГРУ и Силы специальных операций. Был губернатором Тулы, курировал оборонную промышленность. Считается «закаленным в боях» кандидатом с крепким бэкграундом в силовых структурах.
Дмитрий Патрушев (48 лет). Сын Николая Патрушева. Большую часть карьеры провел в банковском секторе. В 2024 году его пытались продвинуть на пост премьера, но в итоге он стал заместителем Мишустина.
Борис Ковальчук (48 лет). Сын Юрия Ковальчука. Представляет «дворянство». Лоббировался на пост главы «Роснефти» или «Газпрома», но получил Счетную палату.
Денис Мантуров (57 лет). Протеже Сергея Чемезова. Долго возглавлял Минпромторг, затем его полномочия расширились до курирования оружейной промышленности и экономической стороны гособоронзаказа.
Сергей Собянин (68 лет). Прошел путь от сибирского губернатора до мэра столицы. Ближе к бизнес-элите и хозяйственникам, чем к спецслужбам. Славится выдающимися управленческими талантами.
Сергей Кириенко (64 года). Самый молодой премьер при Ельцине (1998). Позже возглавил «Росатом». В настоящее время курирует внутреннюю политику и кадровые проекты (например, «Время героев»), пытаясь сформировать лояльное поколение чиновников.
На этом пересказ американского материала можно завершить и перейти к основному: почему все эти построения не имеют ничего общего с реальностью.
Иллюзия ярлыков: почему «силовики», «бизнес» и «князья» — это выдумка Запада
Главная методологическая ошибка The Washington Post заключается в попытке разделить российскую элиту на условные категории, понятные западному мышлению. На практике это деление абсолютно искусственное и не отражает ни сущности власти, ни механизмов принятия решений. Американских аналитиков, воспитанных на схемах и систематизациях, подвело отсутствие понимания того, что российская власть функционирует по законам, которые не укладываются в линейные западные модели. Они игнорируют множество других факторов, которые и определяют реальную механику транзита.
Во-первых, они не осознают значимость неформальных сетей и личных отношений. В России власть никогда не сводится лишь к должностям и официальным полномочиям. За каждой фигурой стоят невидимые нити личных обязательств, давних дружб, совместного опыта учебы или службы, негласных соглашений. Эти связи зачастую важнее любых официальных регалий.
Во-вторых, они игнорируют историческую память и культурные коды. Российская политическая традиция — это не просто механика, это живая система, опирающаяся на прецеденты, символы, архетипы. Фигура преемника должна не только «соответствовать параметрам», но и резонировать с глубинными ожиданиями элит и общества.
Вспомните: как называли царя? Царь-батюшка, а Екатерина – матушка. Кем был Сталин? Отцом народов. Вот вам и образы, вот вам и архетипы.
В-третьих, они не учитывают фактор случайности и непредсказуемости. Транзит власти в России — это не спланированная операция, а зачастую хаотичный процесс, в котором решающую роль играют непредвиденные обстоятельства: внезапные болезни, неожиданные конфликты, внешние шоки. Система может отбросить «фаворита» из-за одного неверного шага и выдвинуть фигуру, которую никто не рассматривал всерьез.
В-четвертых, они упускают из виду значение идеологии и ценностного фактора. В условиях цивилизационного раскола с Западом, формирования новой национальной идентичности, преемник должен быть не просто эффективным менеджером, но и носителем определённого ценностного кода. Технократ без идеологического стержня не сможет объединить элиты в момент кризиса.
В-пятых, они игнорируют региональный фактор и разнообразие России. Страна не сводится к Москве. Региональные элиты, национальные республики, ресурсные автономии — все они имеют свои интересы и предпочтения относительно преемника. Фигура, устраивающая московские кланы, может быть неприемлема для Кавказа, Сибири или Дальнего Востока.
Наконец, они не понимают важность общества. Даже в авторитарной системе легитимность имеет значение. Преемник должен не только договориться с элитами, но и получить хотя бы пассивную поддержку населения. Фигура, вызывающая массовое отторжение, не сможет стабилизировать систему.
В-шестых, «силовики» не однородны. Запад представляет их как некий монолитный орден. Но на деле интересы структур безопасности, военной разведки, национальной гвардии, экономической безопасности и военных часто жестко конкурируют. Бюджеты, зоны влияния, контроль над ресурсами и активами — всё это является предметом постоянного внутреннего торга. То, что у всех них есть погоны или ведомственные награды, не делает их единой корпорацией с общим политическим субъектом. Это разные государственные корпорации с разным корпоративным эгоизмом, различными интересами и взглядами на будущее страны. ФСБ, ГРУ, МВД, Росгвардия — каждая структура имеет свое видение приоритетов, и эти видения часто конфликтуют.
Более того, даже внутри каждой из силовых структур наблюдаются заметные дифференциации и свои «крылья» и «башни», активно взаимодействующие с другими влиятельными элитными группами вне силового контекста.
В политической науке это явление описывается через концепцию «бюрократической фрагментации» и «ведомственного эгоизма». Согласно классическим работам, государственные структуры не являются нейтральными инструментами центральной власти: они действуют как самостоятельные акторы, стремящиеся максимизировать свои ресурсы, автономию и влияние. Более того, в условиях персоналистского режима конкуренция между силовыми структурами не исчезает — она лишь перемещается в неформальную плоскость, где арбитром выступает первое лицо. Именно поэтому западная схема «силовики = единый лагерь» является не просто упрощением, а принципиальной ошибкой: она приписывает единую субъектность тому, что на самом деле представляет собой поле конфликтующих корпоративных интересов.
В-седьмых, «бизнес» также не является монолитным. Американцы до сих пор мыслят категориями олигархов 1990-х. Сегодня российский бизнес — это сложнейшая экосистема, хотя, если честно, стоит назвать её многоукладной, и даже полиформационной (где присутствуют элементы капитализма, социализма, натурального хозяйства, феодализма). Интересы руководителей государственных корпораций (ВПК, атом, инфраструктура) часто прямо противоположны интересам частного технологического бизнеса, ритейла или региональных агрохолдингов. Одни заинтересованы в максимальном государственном финансировании и протекционизме, другие — в либерализации, снижении налогов и открытости рынков. Объединить их под одним ярлыком «бизнес-элита» — значит не понимать ничего. Более того, интересы крупного капитала и среднего бизнеса часто находятся в явном противоречии.
При этом стабильность режима зависит не от отсутствия конфликтов внутри элиты, а от способности институтов эти конфликты регулировать. Когда западные аналитики объединяют всех экономических акторов в одну категорию «бизнеса», они лишают себя возможности увидеть, какие именно линии раскола существуют внутри экономического блока и как эти расколы влияют на политические позиции их представителей. А без этого прогноз о преемнике превращается в гадание.
Так же поражает наивность и поверхностность этих аналитиков, ведь об этих конфликтах между кланами шумит не только «неформальный» телеграм, но и вполне официальная пресса.
В-восьмых, миф о «князьях». The Washington Post выделяет Дмитрия Патрушева и Бориса Ковальчука в отдельную касту «восходящих князей», предполагая, что они могут претендовать на высшую власть благодаря родословной. Это классическая западная проекция феодализма на современное российское государство.
В России статус «князя» существует лишь до тех пор, пока при ресурсе находятся их отцы. Как только отец уходит на пенсию, теряет доверие первого лица или его влияние угасает, карьера «сына» мгновенно останавливается или идет под откос. Российская власть не передается по наследству, она делегируется системой на основе личной эффективности и лояльности.
И эти проблемы хорошо проработаны в концепции «неформальных институтов» и «клиентелизма»: неформальные сети (клики, кланы, семьи) играют ключевую роль в распределении ресурсов и кадровых назначениях. Однако — и это принципиально важно — неформальные сети не являются институционализированными структурами с правилами наследования. Они держатся исключительно на персональной лояльности и доступе к ресурсам, контролируемым патроном. Как только патрон утрачивает ресурс, сеть распадается, а его протеже теряют позиции. Это принципиально отличает российскую систему от классического феодализма, где знатность и титул были институционально закреплены и передавались по наследству независимо от личной близости к сюзерену.
История знает множество примеров того, как «князья» и приближенные стремительно теряли власть и ресурс при угасании их патронов:
Поздний СССР: Вспомним эпоху Брежнева. Зять Леонида Ильича Юрий Чурбанов, занимавший пост первого заместителя министра внутренних дел и контролировавший колоссальные ресурсы через систему МВД, или первый секретарь Краснодарского края, ближайший соратник Брежнева Сергей Медунов. Оба обладали огромной властью, пока патрон был жив и здоров. Как только Брежнев ушел из жизни, «князья» были мгновенно лишены всех постов, подвергнуты расследованию, арестованы и маргинализированы. Система сбросила их как балласт, не признав никакого «права наследования». Кстати, такая же судьба постигла и сына Брежнева Юрия, который работал замминистра внешней торговли.
Постсоветский период (90-е): Знаменитая «Семья» первого президента России. Валентин Юмашев, Татьяна Дьяченко, Александр Волошин на раннем этапе. Пока Борис Ельцин был у власти, они обладали колоссальным политическим весом, фактически управляя кадровыми и политическими процессами, определяя преемника. Но как только Ельцин ушел, а Путин начал выстраивать собственную вертикаль, «князья» мгновенно потеряли политический ресурс. Они сохранили личные капиталы, но их безграничная власть исчезла в одночасье. Они стали просто богатыми людьми, но не политическими субъектами.
Современная реальность: Мы регулярно наблюдаем, как сыновья региональных лидеров или федеральных министров, занимавшие теплые места в госкорпорациях или региональных администрациях, мгновенно оказываются «за бортом» при ротации их отцов. Система не терпит наследования влияния. Статус «князя» — это временная привилегия, а не право.
Механика транзита: от Пожарского к Романову
Процесс передачи власти в России всегда гораздо сложнее, чем просто «назначение преемника» или «дворцовый переворот». Это не игра престолов, где побеждает тот, кто быстрее захватит кабинет. Российская власть — это сложнейшая система сдержек, противовесов, исторических традиций государственности и негласных контрактов между различными центрами силы. Транзит власти в России — это всегда процесс выработки внутриэлитного консенсуса в момент кризиса или завершения цикла.
Чтобы понять природу российского транзита, нужно обратиться к истории. В 1613 году, в Смутное время, когда решался вопрос о высшей власти, военными героями, спасшими страну от польской интервенции, были князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин. Казалось бы, согласно логике «силовиков» и «героев», по логике западной аналитики, царем должен был стать Пожарский — человек с военным авторитетом, спаситель Отечества. Но Земский собор выбрал 16-летнего Михаила Романова.
Почему? Потому что российская политическая машина в моменты кризисов ищет не самого сильного или самого «заслуженного», а фигуру консенсуса. Романов был молод, не замешан в недавних боярских интригах, не представлял угрозы для амбиций других элитных групп и, главное, устраивал все основные кланы как компромиссная фигура. Он мог стать точкой сборки, вокруг которой могли договориться конкурирующие группировки.
Этот исторический пример хорошо иллюстрирует важную политологическую закономерность: в персоналистских режимах транзит власти — это не столько борьба за должность, сколько поиск фигуры, способной поддерживать внутриэлитный баланс. В современной политической науке этот механизм описывается через концепцию «элитного пакта» — неформального соглашения между ключевыми группами элиты о правилах игры и распределении гарантий. Такой пакт не обязательно оформлен документально; он может существовать как набор взаимных ожиданий и негласных обязательств. Но его наличие — необходимое условие стабильного транзита. Без него система входит в фазу турбулентности, чреватой расколом элит и потерей управляемости.
Современный транзит в России будет работать по схожей логике. На вершине власти окажется не тот, кто просто «договорится» с кланами, и не самый громкий «силовик», и не самый богатый «бизнесмен». Система выдвинет того, кто сможет обеспечить жесткий баланс интересов, став фигурой, приемлемой для конкурирующих корпораций (от оборонки до технологов), и при этом способной навязать этому балансу свою волю.
Этот человек должен:
1. Удовлетворить запрос силовых структур на гарантии безопасности и суверенитета.
2. Обеспечить экономическому блоку понятные правила игры и ресурсы для развития.
3. Опереться на региональные элиты, не допустив центробежных тенденций.
4. Ответить на запрос общества, которое ждет справедливости, стабильности и исторического оптимизма.
Борьба за курс: почему романтика не работает
Западная аналитика строится на романтическом предположении: мол, у страны уже есть некий объективный «курс», и на вершине власти окажется тот, кто лучше всего его олицетворяет. Это в корне неверно и слишком романтично.
Тут они стали жертвами своей собственной пропаганды. Россия восстанавливает СССР? Россия хочет оккупировать Европу? Россия хочет разрушить демократию? Вот тебе и курс известен — выбирай, какой нравится.
Они игнорируют тот факт, что именно сейчас в России идет жесткая, скрытая борьба именно за определение этого курса.
«Курс страны» — это не высеченная в камне догма, не готовый рецепт, а вектор развития, который сейчас формируется в ходе внутренней элитной дискуссии и конкуренции проектов. При этом, знающий российскую историю, осведомлен о том, что эта «